Диспут Фильм Смотреть Онлайн

диспут фильм смотреть онлайн

— Ну, это ты как хочешь. Твой отец. А я с тобой давно собираюсь поговорить на другую тему… Впрочем, я все-таки сердился — на себя самого, разумеется… Потом, когда они улеглись спать, я снова принялся обзывать себя последними словами. К счастью, никто в моем войске не научился читать мои мысли — в противном случае, мне бы не удалось восстановить свой авторитет, и никакие чудеса не помогли бы! — Довольно плоская метафора. Это мой собственный гнев — при чем тут твой драгоценный Аллах?! — Холодно заметил я, устремляясь вперед. И утром, улучив момент, когда в палате не было дежурной сестры, Вера вошла, села рядом с кроватью, взяла больную за вялую, очень легкую руку и стала разговаривать — в порядке психотерапевтического аутотренига. Это было весной. Я засиделась в редакции, сдавая номер. Мы с Сабуровым договорились вместе поужинать, но ему пришлось долго ждать. Когда мы наконец вышли на улицу, там уже почти не осталось прохожих.

Сибирский цирюльник (1998) смотреть онлайн или скачать ...

диспут фильм смотреть онлайн

— Петр — самый лучший из нас… и самый тупой! — Доверительно сообщил мне Иуда. — Можешь себе представить: шутки шутками, а лет пятьсот после моей знаменитой выходки он требовал, чтобы я выходил из комнаты, если ребята начинали шушукаться о чем-то, что казалось им важным. Говорил, что «как бы там ни было, а предатель — есть предатель». Иисус сначала смеялся, потом злился, а однажды задумчиво сказал: «сколь разнообразен сей мир!» — и как бы закрыл эту тему… Есть один способ… — Тут я крепко задумался, поскольку не хотел давать в руки этому пройдохе ни одного обрывка своего сокровенного знания: вдруг он из тех редких мудрецов, которые могут вообразить, каков океан, глядя на каплю воды? — Почему ты говоришь так сердито? — Тихо спросила она. Конечно, у каждого свои недостатки, но у меня их обнаруживалось как-то слишком уж много, моему работодателю Аллаху уже давно следовало бы нагрянуть с инспекцией и отправить меня в отставку… (Это ты-то не можешь пошевелиться? Ты способна двигать пальцами, даже немного ворочаться, меняя положение тела. Ты можешь кричать, плакать, ругаться последними словами, произносить молитвы, звать тюремщиков. Ты даже не представляешь себе, как баснословно ты богата.) 

Смотреть бесплатно Ужасы про Зомби онлайн

диспут фильм смотреть онлайн

— Иногда твоя наивность меня поражает. — Улыбнулся Джинн. — Она хотела соблазнить тебя — теперь я ясно выражаюсь? — Не обманывай себя, Макс. — Устало вздохнул он. — Ты уже дал свое согласие — с самого начала. Если бы ты его не дал, тебе бы просто не позволили родиться. Мой разговор с тобой — это простая формальность. — Эта история не про меня, — сказала Вера. — Рули один. Я перестаю обращать внимание на женщин, я терпеливо жду, когда появится Пятница. — Потом я прихожу сюда и слышу, как один из моих новых знакомых заявляет, что он — знаменитый князь Влад Тапиша, то есть тот самый — между прочим, много веков назад почивший! — граф Дракула из трансильванских легенд, герой романов Стокера и иже с ним. И я почему-то тут же заключаю, что так оно и есть, безоговорочно верю его, на мой взгляд, совершенно бредовому заявлению…

Возвращение. (2003) смотреть онлайн или скачать фильм ...

диспут фильм смотреть онлайн

— До сих пор тебя это не смущало, Владыка. — Заметил Джинн. Никаких побочных эффектов я не обнаружила — ни одного, хотя это направление исследований заняло у меня больше всего времени. Ты не рассердишься, если я покину тебя прямо сейчас, пока помню хоть что-то? Водить Вера начала всего полгода назад и пока еще напрягалась. Плюс незнакомый маршрут, чужая страна. Только после рассказа Ивана Ивановича я узнала, куда именно мы направляемся. Накануне он лишь велел мне взять два билета до станции Якеши и продиктовал список вещей, которые понадобятся в дороге. Перечень был странен, но я безропотно всё исполнила. Хоть встреча с обитателем трущоб произвела на меня не слишком обнадеживающее впечатление, никакого другого шанса спасти Давида я не видела. Броситься хоть на край света, с кем угодно, только не сидеть без дела, не сходить с ума от беспомощности!

Молчание (2016) — КиноПоиск

диспут фильм смотреть онлайн

Джинн вернулся через несколько секунд и невозмутимо предложил мне стакан тоника без джинна и льда, но с толстым ломтем горького лимона — в последнее время я почему-то предпочитал именно такую, безжалостно кастрированную версию своего любимого коктейля. Дрожащими руками я пробую развязать кожаные ремешки, но они слиплись. Достаю нож, взрезаю лоснящийся бок мешка. Острие с глухим стуком ударяется о металл, из прорехи высыпается несколько тускло-желтых комков со странно зазубренными краями. Я никогда не видела настоящих самородков, но сразу понимаю: это золото. — Ничего страшного, — усмехнулся я, — две минуты я как-нибудь потерплю… — Между прочим, это он тебя имеет в виду когда говорит о «настоящем враге». — Заметил Джинн. — Слушай внимательно, возможно узнаешь что-нибудь интересное об их планах. Мангуст перепробовал всё. Я прожила на свете целых девяносто лет, но даже не представляла, какие бездны гнусности могут скрываться в душе вполне стандартного представителя среднего класса.

Рассказы о Гайдаре. Гайдар в Кунцево. Портал Кунцево Онлайн.

диспут фильм смотреть онлайн

— Теперь еще Герман Геринг пожаловал, с товарищами… Надеюсь, ребята не передерутся в самый ответственный момент! «Давид где-то здесь! Я сейчас его увижу!» От этой мысли я забываю обо всех опасностях. — С чем тебя и поздравляю. — Насмешливо сказал Аполлон. — Но неужели ты думаешь, что мы позволим тебе чертить свои колдовские знаки на наших телах? Теперь уже и я узнаю этот стиль: Древнее Царство — не больше и не меньше. — На здоровье! — Фыркнул я. — Для вас мне ничего не жалко!

Читать Золотой теленок онлайн бесплатно без регистрации ...

диспут фильм смотреть онлайн

— Почти утратившая свое былое могущество, не забывай! — Заметил Джинн. И задумчиво добавил: (Лингвистическую глухость Ивана Ивановича я уже поминала. Эта его дурацкая «Точилка», да и «Жизнесвет» — типичные примеры.)  Давным-давно, когда симулякры были всё еще немного больше Эмэна, один из них, в белом халате, особенно навязчивый, долго приставал к Эмэну, всё мучил, задавал всякие вопросы. И однажды Эмэн вместо того чтобы игнорировать докучливую «анимашку» (это еще была эпоха «анимашек»), решил придумать, будто у них разговор. Эмэн взял и заговорил с галлюцинацией, как будто с самим собой. Всё ей рассказал: про придуманный Мир, про то и сё, и что сама анимашка в белом халате тоже придумана. «Ах вон оно что, — засмеялся анимашка. — Так ты у нас, значит, солипсист. Знаешь, кто это? Приверженцы философской теории, которая признает единственно несомненной реальностью лишь собственное сознание, а всё остальное для них — плод фантазии». Вот, вспомнилось слово: солипсист! Конечно, Эмэн его знал и без анимашки. Красивое слово. И философскую теорию для него Эмэн придумал тоже красивую. Они смотрели на меня, чуть ли не распахнув рты. Черт, это было приятно: выступать в роли пророка в таком элитарном обществе! «Речь на открытии Шестого международного благотворительного форума корпоративных спонсоров в Лозанне.

Ильф и Петров — Золотой теленок

диспут фильм смотреть онлайн

Остальные растроганы такой преданностью. Жмут Мангусту руку, говорят прочувствованные слова. Я не могу поверить, что консультация уже закончена. — Ты считаешь, нам действительно следует к нему присоединиться? — Неуверенно вымолвила Афина. — Ехать рядом с ним, плечом к плечу к месту Последней Битвы и ждать, чем все закончится? — Ладно, пусть пока остается верблюдом. — Вздохнул я. — Грех такого симпатягу сразу во что-то превращать… Надеюсь, что моего могущества хватит, чтобы усидеть на этом диковинном сооружении! Необходимо вспомнить как можно больше из того, что рассказывал Иван Иванович про Хрустальную Радугу и циркуляцию крови. И всё записать. Я не позволю своему рассудку угаснуть, а памяти — умереть. — Среди некоторых твоих поклонников бытует убеждение, что приближенные к тебе счастливчики — то есть, мы! — пользуемся возможностью каждое утро выпивать по глотку твоей благословенной мочи… Я вот думаю: а может, и правда, попробовать?

Читать онлайн - Борисова Анна. Vremena goda | Электронная ...

диспут фильм смотреть онлайн

Мангуст не только исполнил трудное задание, но оказался совершенно незаменим в качестве моего заместителя, почти полностью избавив меня от контакта с резидентами. Я оставила за собой лишь тех стариков, с кем лично вела занятия по дыхательной гимнастике и первичной гемоциркуляции. Старик подошел и оказался не очень-то старым, то есть даже вовсе не старым. Крепкий мужчина среднего возраста, с аккуратно подстриженными седыми усами, движения бодрые. Семьдесят три — семьдесят четыре, определила Вера, хоть выглядит на десять лет моложе. В возрасте стариков она редко ошибалась. Опыт. — Не перебивайте, мадемуазель. Я еще не закончил. Чтоб вы не умерли от голода и жажды, в вас будут вливать питательный бульон. Так и будешь гнить заживо, упрямая идиотка, и тебя будут жрать жирные белые черви! — Это — всего лишь твои суеверия, Игг. При чем тут я? — Сердито буркнула она. Мухаммед озадаченно покачал головой. Разумеется, он не знал. Да и я, честно говоря, не очень-то помнил, сколько миллиардов неприкаянных душ шаталось под этим восхитительным небом. Единственное, что я мог сказать наверняка — этих самых миллиардов было до фига и больше…

Читать онлайн - Фрай Макс. Мой Рагнарёк | Электронная ...

— Вы намерены ее перевезти к нам? Или отправите в Париж? — спрашивает профессор. — Знаете, у нас превосходный уход за коматозниками. — И что мне теперь делать, дорогие мои? — Спросил я, обращаясь не то к щиту и верблюду, не то к каким-нибудь незримым и непостижимым силам, управляющим ходом всех событий во Вселенной. Ответа, разумеется, не последовало. Впрочем, Синдбад тут же послушно остановился и опустился на землю, чтобы дать мне возможность спешиться. Я с тупым интересом проследил, как мои ноги, одна за другой, ступили на светлый песок. Потом на песке оказалась и моя задница: ноги наотрез отказывались удерживать тело в вертикальном положении — отвыкли, надо полагать… — Но с чего ты взял, что это именно она? — Удивился Джинн. — Да нет у меня никакого огненного меча. — Устало сказал я. — И не было никогда. Белки широко распахнутых глаз моего нового знакомца ярко блестели в темноте. Он жадно дышал, как бегун на финише, и восхищенно озирался по сторонам. К счастью, он совершенно не был похож на ожившего мертвеца из какого-нибудь второсортного ужастика. Он вообще не был похож на ожившего мертвеца. Нормальный живой бородатый дядька, кажется, довольно симпатичный, несмотря на свою кошмарную биографию. Его лицо казалось мне смутно знакомым. Оно и неудивительно: если верить словам этого красавчика Аллаха, мы с Мухаммедом в свое время были хорошими приятелями. Усилием воли я загнал в самый дальний угол себя воспоминания об этих славных временах, уже готовые прорвать ненадежную плотину, впопыхах сооруженную из жалких остатков моего здравого смысла: мне по-прежнему казалось, что эти самые воспоминания вполне способны свести меня с ума, а это было не совсем своевременно… Мухаммед тем временем грохнулся на колени, уткнулся лбом в землю и принялся велеречиво благодарить моего приятеля Аллаха. Вообще-то, я мог его понять: если бы мне довелось воскреснуть из мертвых, я бы наверняка проявил неменьший энтузиазм, восхваляя всех известных мне богов подряд — на всякий случай, пока они не передумали! Я беспомощно обернулся. Где-то здесь, по моим расчетам, ошивался Джинн, а я как раз нуждался в его мудром совете: тупо топтаться у знаменитой гробницы Мухаммеда мне не очень-то хотелось, на мой взгляд, для полноценного общения нам с Мухаммедом требовалось какое-нибудь уютное местечко. Откуда-то из темноты выглянула флегматичная морда Синдбада, над его головой, словно некий неуместный нимб мерцало хорошо знакомое серебристое облачко.

— Их невообразимо много. Точнее сказать не могу: я не знаю таких больших чисел — до сих пор они могли понадобиться разве что, для того, чтобы считать песчинки на морском берегу, но мне никогда не приходило в голову считать песчинки… Но вам вряд ли следует поспешно готовиться к сражению. — Научи. — Согласился я. Не то, чтобы я действительно собирался променять свой дар путешествовать среди облаков в компании одного лишь северного ветра на сомнительную возню с громоздкой летающей телегой, но мне хотелось порадовать Афину. На столе графин с минеральной водой, тарелка с овощами, омлет, но я не притрагиваюсь к еде, хоть и голодна. Я слушаю, как Иван Иванович рассказывает про свой «счастливый корабль». — Тебе надо отправиться к пределам Утгарда — это место, где Локи предпочитает проводить свои дни. Утгард очень далеко отсюда… впрочем, было бы правильнее сказать, то он просто НЕ ЗДЕСЬ, поэтому ни один смертный, даже такой ловкий, как ты, не способен добраться до окраин Утгарда. Но это — не твоя забота: мой конь отнесет тебя туда за несколько часов. После того, как Слейпнир опустит тебя на землю, ты должен идти прямо на север, не сворачивая и не останавливаясь — пока хватит сил. Когда поймешь, что больше не можешь сделать ни шагу, остановись, вонзи этот нож в землю и призови Лодура. Просто выкрикни его имя, громко и повелительно — этого достаточно. Видишь узор на рукояти ножа? Этот знак сковывает волю и принуждает. Его силы хватит, чтобы заставить Локи явиться на твой зов и удержать на месте — может быть, четверть часа, может быть больше: я не знаю, насколько он сейчас силен… Поэтому тебе прийдется поторопиться. — А я не затем спрашиваю. Просто надо же мне тебя как-то называть…

— Поживем — увидим! — Торжественно заявил я. — А теперь вопрос на засыпку: кто из вас разбирается в авиации? — Ребята озадаченно захлопали глазами. — Отлично, я тоже не разбираюсь! Еще один вопрос: кто из вас знает, что такое воздушный бой? Можете не отвечать, и так догадываюсь, что никто. И последний вопрос, господа: кто из вас когда-нибудь командовал по-настоящему большим войском? Свернувшись в позу зародыша, она глохла от быстрых и гулких ударов, будто кто-то яростно барабанил в дверь, и та трещала, готовая слететь с петель. У Марины Васильевны были какие-то проблемы с здоровьем, но к Вериным подозрениям она отнеслась серьезно. Обещала всё, что удастся, выяснить. — Это не я, честное слово! Я вас не выдавала! Я не знаю, как они вас нашли! Ведь я даже не знала, где вы! Нет, это невыносимо! Теперь они затеяли игру: звери на водопое. Девочка уже не ревет, а пищит и улюлюкает. Господи, ну что он вытворяет? Как будто не знает, что мне нужно спешить! И каша уже холодная. Можно подумать, этот рис доставал он!

— Может быть ты не знаешь, Владыка, но с некоторых пор земля, по которой мы ходим, имеет форму шара. — Доверительно сообщила Сфинкс. — Поэтому из любого места можно пойти на юг — кроме, разве что, Южного Полюса, но там мы с тобой никогда не встречались… — Что, уже? — Восхищенно спросил я. — Наш пророк уже нежится в объятиях прекрасных дев? — Спасибо. — Кивнул я. — И принесите счет, пожалуйста. неожиданно  смертны. Каждый представляет собой мину замедленного действия, момент взрыва которой неведом. Авария, инфаркт, сорвавшийся тромб, псих с ножом, террорист-смертник — мало ли какая случайность или неслучайность может сыграть роль твоего персонального детонатора. За среднестатистический день на Земле умирает сто пятьдесят тысяч человек, из них треть в отнюдь не старческом возрасте. О ком это они, интересно, подумала Вера. Люк со смешком в ответ:

Это прошло, как все проходило в моей переменчивой жизни. Долгое время у меня вовсе не было вопросов, на которые мне могли бы потребоваться какие-то ответы — ни те, которые можно сформулировать с помощью слов, ни безмолвные, беспокойно вздрагивающие в самой глубине сознания. И только когда стало ясно, что конец, в который большинство из нас не верило вовсе, ошеломляюще близок, я снова вспомнил о своих маленьких мудрых советчиках. Теперь моя рука взволнованно вздрагивала всякий раз, когда я извлекал из кисета одну-единственную руну, можно было подумать, что я больше не величайший из тех, кого называют богами, а обыкновенный смертный, ничтожный человечишко, которому посчастливилось приобщиться к древней тайне, позволяющей заглянуть в будущее… или даже сотворить это самое будущее, нечаянно приворожить его в тот краткий миг, когда холодок ослепительной ясности щекочет затылок, и уже не имеет значения, чья рука достает руну наугад из непроницаемой темноты кисета, поскольку все существа равны перед настоящим чудом — асы, люди, турсы, карлы и прочие беспокойные твари… А когда я покинул Асгард, подгоняемый упрямством, отчаянием и надеждой — ускользнул оттуда, ни с кем не попрощавшись, только потому, что ни в одном из многочисленных пророчеств не было сказано, что я поступлю таким образом накануне последней битвы, и я с веселым отчаянием обреченного вдруг решил, что в моих силах повернуть колесо судьбы, воспрепятствовать предначертанному ходу вещей! — руны остались единственным, что связывало меня с моим собственным прошлым, и заодно последним неопровержимым свидетельством моей былой безграничной власти над истончившимися нитями, из которых соткана жизнь… — Я и сам так думаю! Ничего, надеюсь у меня еще есть время на размышления. — Легкомысленно отмахнулся он. — Не слишком много, конечно, но все лучше, чем ничего! А пока я буду придумывать «что-нибудь путное», можно действовать по твоему плану… — Он приблизился ко мне, на ходу пытаясь справиться с непослушной застежкой своей летной куртки, и потребовал: — Надеюсь, ты шутишь, Владыка? — Нахмурился Джинн. — Эти индейские боги оказывают нам неоценимую услугу, сами того не ведая. — Разве? — Удивился я. — Ну и черт со мной, горю — так горю! — Я не ощущал никакого жара, но заметил, что окружающий меня мир стал дрожащим и расплывчатым, все предметы приобрели какой-то странный зеленоватый оттенок, но мне было наплевать, если честно! — А как ты думаешь! — Расхохотался Один. — Но они обладают удивительным даром ускользать из объятий…

Он слушает меня не перебивая. Спасибо хоть перестал улыбаться. Понял, что к нему пришли не из-за пустяков. — Ты любопытен, как женщина. — Усмехнулся Один. — Другой на твоем месте перестал бы интересоваться даже собственным именем — после такой-то переделки! — а тебя по-прежнему занимают чужие дела… Сколько раз ты только что умер? Я думала, что разучилась краснеть, но тут краснею — горячо, мучительно. Разумеется, за моей головой явились старые добрые индейские боги — дружно, всем коллективом. Им не было никакого дела до нашего дурацкого «конца света», и моего — более чем высокого! — статуса в созданной по этому случаю структуре. Эти хищные ребята сошли со страниц совсем иных историй, и у них были свои представления о том, как следует поступать, когда земля начинает дрожать у тебя под ногами. Они были гораздо старше и в каком-то смысле гораздо мудрее всех нас — как бабочка бывает мудрее философа: пока он размышляет о метаморфозах материи, бабочка переживает их на собственном опыте. Они оказались настолько иными — или инакими? — что даже для того, чтобы просто смириться с их существованием, мне следовало расстаться с большинством своих представлений о возможном — и это после всего, что успело со мной случиться! Думаю, на сегодня с меня хватит. Да и у вас куча хлопот. А ведь тебе еще и отдохнуть надо, правда?

— Этот пустырь назывался Орлиное поле, там были гуляния и сборища, а тут наверху стояли две пушки, из них палили, когда президент хотел держать речь или когда объявляли смертные приговоры. Прямо рядом с Правлением, вот здесь, — показал он на буйные кусты, — был дом самого диктатора, с гладкими круглыми колоннами, — (руки рассказчика сделали поглаживающее движение), — и деревянной башней, откуда он обращался к собравшимся, а еще он поставил там большой телескоп и по ночам смотрел из него на звезды — так мне говорили наши китайцы, которые не знали, что такое телескоп и думали, что правитель по большой трубе читает волю небес, я ведь и сам-то лишь много позднее понял, чем занимался на башне грозный и справедливый повелитель Желтуги, которого, кстати сказать, несколько лет спустя я повстречал в Екатеринбурге, где он служил младшим маркшейдером на шахте и ни у кого не вызывал интереса, потому что про «Амурскую Калифорнию» в тех краях не слыхивали, а человек — такое существо, что в одних обстоятельствах он может быть великаном, в других же — карликом, и бывший распорядитель жизни и смерти пятнадцати тысяч подданных влачил в Екатеринбурге существование мелкой сошки, по субботам пил в трактире дешевое пиво и мечтал накопить деньги на драповое пальто… — Какой красавец! — сказал мне оценщик. — Целых десять граммов, такое не часто увидишь. Могу предложить сто юаней. — Нет. Климатические изменения мне уже давным-давно до одного места. — Вздохнул я. — Но я чувствую, как дрожит земля под моими ногами, и воздух стал таким густым, что его надо пить, а не вдыхать… Это он? — Я это всё к чему… Ну, ты, наверное, уже сама догадалась. — Ты еще здесь, Али, или с нами осталось только твое бренное тело? — Голос Мухаммеда вернул меня к жизни — не могу сказать, что я был готов к ней вернуться! Это самое «бренное тело» мучительно ныло, словно меня в течение долгого времени подвергали жестоким пыткам, или пытались на старости лет обучить основам акробатики, голова весила несколько тонн, а на душе дружно скребли все представители кошачьего племени, включая Настасью Кински и Малколма Макдауэлла из одноименного кинофильма…

— Вот почему вы так хорошо говорите по-русски… Я сначала даже подумала, что вы русский. Вы правда пели в оперетте? Как интересно! — Если я возглавлю одну из армий в грядущей последней битве, это будет очень плохо для всех. — Печально сообщил Аллах. — В первую очередь, для меня самого — поскольку ни одно наваждение не имеет права вмешиваться в так называемые «реальные события» — а последняя битва — это очень реальное событие, можешь мне поверить! Нужно просто стравить этих ребят и посмотреть что будет! — Торжественно заключила она. — Наш Мухаммед требует гурий. — Сообщил я Джинну. — Поможешь? Пока отец с ним рядом, я даже не решаюсь подойти, проститься. Самое большее, на что я осмеливаюсь: подобраться шагов на десять, спрятавшись за тумбой, обклеенной декретами и воззваниями.

— Какой ты мудрый! — Вздохнул я. — Мне даже крыть нечем… Если я скажу, что не собирался возвращать их к жизни и вообще ничего не собирался делать, это ничего не изменит, правда? Все равно все уже почему-то случилось! Вера занималась тем, чем она занималась, потому что старики были ей по-настоящему интересны. Она не имитировала внимание, когда слушала их нафталиновые рассказы, все эти истории о незадавшейся жизни. А какой еще может быть жизнь человека, доживающего свои дни в богадельне, пускай даже шикарной? Князь Влад отлично вписался в наш коллектив. С Мухаммедом он, можно сказать, подружился — насколько эти серьезные дяди, типичные представители мрачного средневековья, вообще были способны «подружиться» с кем бы то ни было! Они часами вели ученые беседы, пока их верблюды неторопливо брели по пустыне. Иногда до меня долетали обрывки их бредового диалога: «Аллах сотворил землю, — важно сообщал пророк, — но у земли не было основания, посему под землей он сотворил ангела. Но у ангела не было основания, посему под ногами ангела он сотворил рубиновую скалу. Но и у скалы не было основания, посему под скалой Аллах сотворил быка с четырьмя тысячами глаз, ушей, ноздрей, пастей, языков и ног. Но у быка не было основания, посему он сотворил под быком рыбу по имени Багамут, и под рыбой он поместил воду, а под водой — мрак, а далее знание человеческое не способно достичь…» «А вот я слышал от одного пьяного монаха, что земля стоит на воде, вода на скале, скала на лбу быка, бык на песчаном ложе, а песок — на Багамуте, Багамут же этот стоит на удушливом ветре, а удушливый ветер на тумане. Я велел монаху сказать, что находится под туманом, а он твердил, что сие никому не ведомо. Так что пришлось посадить его на кол… Может, зря я так?» «Ну почему же „зря“! — великодушно утешал его Мухаммед. — Этот человек плохо обошелся с истиной. Сей „удушливый ветер“ действительно был сотворен Аллахом, но совсем для других нужд, да и как может ветер служить опорой для Багамута!?» — Тут я хватался за голову и поспешно отъезжал куда-нибудь в сторонку. — Не так уж долго. — Мрачно усмехнулся Один. Встал, закутался в свой белоснежный плащ, на секунду замер в дверном проеме. — Я хочу увидеть тебя здесь, когда вернусь, гость. — Торжественно заявил он. — Или в любое другое время, когда тебе заблагорассудится прийти. До сих пор еще никому не случалось сетовать на мое негостеприимство! — Еще бы! — Понимающе кивнул я. — Что ж, спасибо за приглашение, Паллада.

— А почему ты меня спрашиваешь? — Неожиданно улыбнулась Афина. — Как я могу указывать тебе, какие сны ты должен видеть? Если ты снова захочешь, чтобы тебе приснились мы — почему бы и нет? В конце концов, ты здорово нас выручил. И потом, может быть, ты вспомнишь одно из своих бывших занятий и захочешь поохотиться на этих загадочных чужих богов? Я бы с удовольствием составила тебе компанию: они меня здорово разозлили! Люку и самому уже шестьдесят пять. С возрастом он сделал важное открытие, ставшее для него великим утешением. Годы в любви не помеха. Глубокое заблуждение, что женщины ценят в любовниках только сексуальную функцию. Ромен Гари, любимый писатель Люка и тоже большой ценитель поэзии женского тела, как-то сказал, что смотрит в будущее без боязни. Когда-де состарится и перестанет быть мужчиной, станет чесать женщинам спинку и за это они будут любить его еще больше. Спинка не спинка, но в наши времена благодаря виагре за потенцию можно не опасаться. И дело не в страхе ударить лицом в грязь. Мужское бессилие оскорбительно для женщины, она перестает чувствовать себя желанной и от этого гаснет. — Что-то заставило тебя прийти сюда? — Спросил я. — Да, так бывает… Но что? Это не могли быть мои чары: мне и в голову не приходило никого вызывать, скорее уж наоборот! Часа через два я уже был в постели, чистый, сытый и вполне довольный жизнью. В спальне было прохладно и темно. Джинн куда-то подевался — то ли тактично удалился в свой благоухающий кувшинчик, то ли меланхолично слонялся по саду, так что я остался совершенно один. Закрыл глаза и с наслаждением уставился на разноцветные пятна, мельтешащие под моими веками. — Кто? — Упавшим голосом спросила она. — Кто на этот раз?

эту  — сторону любви, я оцениваю выше, чем предыдущую. Я поднялась на более высокую, надгендерную ступень, которой могут достичь и женщины, и мужчины: я стала — Ерунда какая-то получается! — Сердито сказал я, в очередной раз обведя глазами своих «генералов». Вообще-то, обстановка не располагала к сварливому бурчанию, скорее наоборот: был изумительный летний вечер, последние нежно-розовые кляксы заката поспешно расползались вдоль линии горизонта, мы только что расположились на отдых, и мои спутники как раз начали приставать к Джинну с просьбами о хорошем ужине. Но у меня весь день было скверно на душе, и теперь я наконец понял, почему: обычно я могу довольно долго отлынивать от порученной мне работы, но дело всегда заканчивается тяжелым приступом чувства тотальной ответственности за все происходящее. У меня был выбор: продолжать тихо мучаться в одиночку, или начинать дергаться. Разумеется, я выбрал второе — просто для разнообразия! Тут он умолкает очень надолго. Веки смыкаются, голова опускается на грудь. «Уснул он, что ли?» — думаю я. Осторожно зову его — не отвечает. Проходит минута, другая, третья. Старик почти неподвижен, только слегка подрагивают крылья носа. — Зайчик, подкинь своей зайчихе капустки. Что-то я совсем на мели. Завтра получу перевод — верну. — Ладно. — Великодушно согласился я. — Могу исправиться прямо сейчас — вот, слушай: ты — дряхлая морщинистая старуха, и твоя дряблая грудь болтается на ветру, достигая узловатых колен, а жидкие пряди седых волос не могут прикрыть этот срам… Так лучше?

— Еще немного, и ты сбил бы меня с ног, как пьяный шофер, Владыка! — Рассмеялась она. — Ищешь кого-то? Зато в третий раз вышла замуж удачно. Жорик был мужчина противный, но активный. Про его поганые постельные причуды, про шалав-секретарш и про то, как спьяну кулаком под дых — это всё приснилось, неинтересно, а вот за красивые шмотки, спецзаказы и лимитные путевочки помянем покойника добрым словом. Помянули — и ну его на фиг. Лучшей своей стороной Жорик открылся после кончины. Противность сгорела в крематории, а активность осталась в виде недвижимого и движимого. Сладенький Жорик, земля тебе повидлом. — Бивис, — обронила, будто подсказывая жена. Клим Аркадьевич кивнул. Рассвет мы с Джинном встретили дружно склонившись над толстенным двухтомником «Энциклопедии мифов»: составляли подробный список богов, которым поклонялись индейцы Центральной Америки — с описанием их внешнего вида, особенностей характера и маленьких милых привычек. Я еще сам не знал, зачем мне это нужно. Но сосредоточенное копание в книгах здорово меня успокаивало: по крайней мере, я нашел себе занятие, которого с избытком хватило на эту бессонную — и почти бесконечную! — ночь… Время от времени я оглядывался в темноту и громко предлагал злодейке Уиштосиуатль явиться с повинной и продиктовать нам «имена, адреса и явки ее сообщников» — я торжественно заявлял, что суд примет во внимание ее сотрудничество со следствием. Джинн снисходительно посмеивался, слушая эту чушь, а темнота и Уиштосиуатль отвечали мне равнодушным молчанием. Тем не менее, собственное дурачество понемногу подняло мое настроение — что мне и требовалось! Мой фирменный рецепт от всех бед: немного повыпендриваться, и все как рукой снимет… Ладно, теперь посмотрим, чем все закончится…» Третья косточка, которая должна была сообщить мне, чем закончится тревожащая меня история, была чистой. Ни одной царапины на гладкой поверхности. Вейрд — пустая руна.

Мне не слишком понравились ее слова: терпеть не могу, когда меня с кем-то сравнивают! Я нахмурился, но промолчал. Не ссориться же сейчас по пустякам! — Не забудь и обо мне, Один. — Вмешался Гефест. — И Аиду нужна защита: сейчас он беспомощен, как ребенок. — Эх ты, — горько сказал Берзин. — Я тобой никогда не наемся! Хочешь, вообще к тебе приставать не буду? Для дур ведь это — главное доказательство любви, да? На, гляди. Кладу между нами меч. как ? Ему голодно, страшно, его мучают бандиты, он не понимает, почему до сих пор не внесен выкуп, или, наоборот, знает про болезнь отца и впал в отчаяние? Я не могу себе представить принца израильского в унижении и ничтожестве. И не хочу этого представлять. Я тороплю колеса, чтобы они быстрей, еще быстрей мчали меня к цели. От этого дыхание мое учащается, сбивается с такта. — А теперь позволь и мне спросить вслед за Одином: чего ты хочешь от нас, гость? — Судя по всему, Афина тоже пыталась выпутаться из паутины его болтовни. — Все, что ты говоришь, хорошо, но невнятно. «Объединиться» — что ты имеешь в виду, когда произносишь это слово?

Сейчас я проживаю четвертую, беспомощная и прикованная к постели. Но иногда, как ни странно, мне кажется, что именно теперь я существую интенсивнее и насыщенней, чем когда бы то ни было. — Милости прошу, мадемуазель Казначеева, — всё с той же вялой протяжкой говорит голос без акцента. — Подходите, присаживайтесь. Они поболтали о том о сем еще минут десять, и Шарпантье ушел. Вера осталась в своих хоромах одна. Начала со вкусом обживаться. Трагедия, развернувшаяся у Люка, можно сказать, прямо перед глазами, глубоко его потрясла. Меньше чем за год молодой, едва за пятьдесят мужчина, цветущий и полный сил, превратился в овощ. Близких родственников у доктора Мерсье не было, и Люк, унаследовав директорское кресло, поддался сентиментальному порыву — решил оставить беднягу в заведении, как в свое время Мерсье не отдал на сторону коматозную мадам Канжизэ. — Ты подарил им еще одну жизнь, но отнюдь не бессмертие. — Сухо сказал Джинн. — Твои люди почти так же уязвимы, как и прежде. А бессмертия вообще не существует, ни для кого. Даже для тебя, Владыка. Иногда смерть можно отсрочить, но ее нельзя отменить.

Иван Иванович ритмично раскачивается, наслаждаясь действием Хрустальной Радуги. Я нетрезва, я только что сделала несколько глотков спирта. Сама не знаю, зачем. Из зависти к его опьянению? Или в надежде подняться к облакам, где витает мой учитель? Сейчас эта встреча была исключительно некстати. В подобных случаях Клим отлично умел спроваживать докучного собеседника необидным, но решительным образом. Однако не стал. Потому что знал по опыту: иногда, если задача не поддается, лучше отвлечь мозг какой-то иной гимнастикой. Глядишь, решение появится само. У него много раз так выходило — и в науке, и в бизнесе. Навестить Ираиду Васильевну из шестого номера, старушка просила научить ее пользоваться электронной почтой. Неужели ты действительно полагаешь, что обреченный на смерть станет интересоваться такими пустяками, как власть над другими? Если бы мне по-прежнему требовалась власть, я мог бы спокойно сидеть у себя дома и повелевать достойнейшими из Асов. Нужны мне вы, олухи, как прошлогоднее конское дерьмо! Зевс прибыл последним, хмурил кустистые брови, старательно делая вид, что попал сюда совершенно случайно. Поначалу Зевс и слышать не хотел ни о каких собраниях: дескать, если бы он считал, что Олимпийцам нужно собраться вместе, он бы призвал всех к себе, и дело с концом! Он бы и не пришел, если бы не мое заклинание, позволяющее убедить самого несговорчивого собеседника. Когда я был молод, это заклинание действовало только на людей и гномов — впрочем, некоторые турсы впадали от него в оцепенение и умолкали навсегда, а тролли начинали плакать, как голодные дети — но и Ванов, и моих родичей оно могло только насмешить. А вот Зевса я околдовал так быстро, что он ничего не успел заподозрить. Я испытал нечто вроде разочарования: я никогда не сомневался, что смогу его одолеть, но никак не ожидал, что это случится так быстро!

Здоровенный плюшевый пес, который, тем не менее, вел себя как самый настоящий живой домашний любимец: он крутился под ногами, пытался водрузить свои комичные толстые лапы на плечи Одина и восторженно повизгивал. — Молодец, Красный барон! Так и надо! — Весело сказал я, задрав голову к небу и с удовольствием отмечая, что некоторые авиаторы уже последовали его примеру. — А ты уверена — насчет шара? — Я изо всех сил старался сохранять серьезность. — Натравить на меня Гекату и посмотреть, что будет? И на всякий случай — если окажется, что вполне способен справиться с этой бедой — отправить мне это письмо, свидетельство дружбы и участия… Неплохая интрига! — Печально улыбнулся я. До неузнаваемости переменился папа. Раньше он был важный человек, заведующий кредитно-ссудным столом в банке, а теперь ни кредитов, ни ссуд, да и банков, говорят, скоро не будет. Мама все время плакала и не хотела выходить из дома.

Но после капитуляции мы хлебнули настоящей бедности. Устроиться на работу Давид теперь при всем желании не смог бы. Я перебивалась случайными переводами с китайского и продавала вещи — пустяковые, рубинов у меня не осталось. Жить мы переехали в крошечную квартирку за Площадью Италии. Там я и приготовила наш последний завтрак… — Под конец она всё сидела и смотрела детские мультики, ничем больше не интересовалась. Возможно, ей было не так уж плохо… То, что на самом деле, и то, как это выглядит, часто совсем не одно и то же… Я и не знала, что в Харбине так много китайцев — вот первое, что приходит мне в голову, когда я, ужасно волнуясь, отпускаю машину и начинаю оглядываться. Где-нибудь в районе Пристани, в Новом Городе, в деловых кварталах или на Славянке кажется, что наш город населен в основном русскими, китайцы нас лишь обслуживают. А их, оказывается, вон сколько. Не меньше, чем нас, а, пожалуй, больше. Это их город, это их страна, мы живем у них в гостях и, очень вероятно, гостевание продлится не вечно — вот какое открытие я вдруг делаю. Он поворачивает ко мне голову, сколько-то времени молчит. И вдруг так же спокойно говорит: [Переворачиваю эту страницу, не дочитав ее до конца. Всё равно на следующей будет повтор. Мне придется выслушать эту речь снова, и со второго раза она уже не покажется мне безумной. Сдержанная страстность, звучащая в голосе Сабурова, придает всей фантастической схеме какую-то поразительную убедительность. В конце концов, все по-настоящему грандиозные затеи в начале казались сумасшествием.] 

— Послушайте, Иван Иванович, или как вас там! — Я окончательно сатанею. — Я приехала к вам по очень серьезному делу. Если вы настроены балагурить, прощайте. Не буду тратить ваше драгоценное время. Сидите на своей помойке, а я пойду! До сих пор это не имело никакого значения… В общем, я не думаю, что моя симпатия к этим существам окажется сильнее нашей с ними судьбы. Так не бывает. — Я вообще ничего не хочу сказать. Но говорю — поскольку тебе кажется, что именно это я и должен делать. — Устало буркнул он. — И вообще, не обращай внимания на мою манеру выражаться — что тебе до нее? — Хорошо, что у нас есть эта защита. — Задумчиво протянул Гермес. — Кажется, я должен сказать тебе спасибо, Один: кроме меня пока никто не собрался, не знаю уж, почему… Но не можем же мы все время сидеть взаперти на своих амбах! Думаю, до этих ночных охотников скоро дойдет, что нас можно подстеречь где-нибудь на свежем воздухе… Когда утром ты приглашал меня на этот совет, Один, ты обмолвился, что знаешь выход. Я и без того слушал так внимательно — дальше некуда — но ребята сменили тему разговора.

Я прожила очень длинную жизнь, но мой любовный опыт необширен. Всего двое мужчин. Один был настоящим виртуозом наслаждения, мастером из мастеров. Другого я любила. И вот что я сказала бы молодым женщинам, если бы могла говорить. — Тебе следует отъехать подальше, Владыка. — Тактично шепнул Джинн. — Если ты будешь стоять на этом месте, может случиться давка. Ты наверное забыл, сколько людей следуют за тобой, и всем им не терпится поскорее покинуть опасное место… — Жизнесветом можно делиться с другим человеком, — говорит он, — если ты этого хочешь и если человек согласен, но для этого нужно сотворить кольцо. Когда я закончила свою речь, никто не хлопал. Встал один из шлимановских активистов и стал обвинять меня в двурушничестве. Мол, агитирую за микадо, а сама живу на пенсию, которую выплачивает совучреждение, пользуюсь казенной квартирой и вообще всеми правами обладательницы советского паспорта. — Господи, да скажи же что-нибудь! — сдавленно просипел Берзин. — Что на тебя ни с того ни с сего нашло?!

Я не прислушиваюсь к разговору. Всё не могу прогнать из головы остатки сна, цепкие, словно клочки тумана, что липнут к траве, на сером поле, под моросящим осенним дождем… — Вот оно что… Паршивая история! — Аид даже малость протрезвел от такой новости. — С каких это пор ты заделалась вестницей несчастий, Паллада? День последней битвы еще не настал, а смерть уже получила власть над детьми Зевса, вот оно как! Вроде бы, мы с ней так не договаривались… Но я все равно не понимаю, почему Зевс решил, что вы найдете здесь тень Диониса? Мое царство всегда было последним приютом для смертных, это правда. Но Дионис — не один из них, как и все мы. Если даже у него есть тень, мне ничего не известно о том, где она блуждает… В день главного триумфа своей харбинской жизни, сидя в шикарном ресторане «Трокадеро» и победительно глядя в зеркало, я нарочно заставляю себя вспомнить самую низшую точку несчастья, из которого долго и упорно карабкалась к сегодняшнему сиянию. Но знаешь, больше они меня не застанут врасплох: я не из тех ребят, которые постоянно наступают на одну и ту же швабру! — Две вещи, — передразниваю я его. — Во-первых, больше никаких вопросов. Во-вторых, отвези меня в отель «Токио».

— Гадес? Понятия не имею. Когда мы виделись в последний раз, он напился, как свинья и спал на берегу Стикса. — Один пренебрежительно пожал плечами и нетерпеливо спросил: — На помощь! — ору я во все горло, когда эхо салюта стихает. — Бандиты! — Оно и к лучшему! — Неожиданно рассмеялась Афина. — Хороша я была бы, если бы скиталась по Тартару в компании дурака! С тобой, по крайней мере, не слишком скучно… Смотри, а вот и Харон! Но мое лицо было еще ужасней. Я узнала это, когда Мангуст придумал заменить физические истязания психологическими. Поскольку мускулы, управляющие движением глазных яблок, у меня не действовали, я могла смотреть только прямо перед собой, в одну точку. Кроме того дотошная Марина Васильевна выяснила, что такое Интернациональный колледж физиотерапии, диплом которого Лайма-Валда представила среди прочих своих креденциалов (первоначально она желала занять место массажистки, а в санитарки пошла временно, за отсутствием вакансии). Выяснилось, что учебное заведение с пышным названием — всего лишь месячные курсы. Выпускницу такой шарашкиной конторы в Клинику Паула Страдыня физиотерапевтом нипочем не взяли бы.

Всё, что я усвоила из уроков старого китайца — правила дыхания. Они вошли у меня в привычку, которая давно стала автоматической. Я никогда не простужаюсь и вынослива, как мул. Уверена — это благодаря правильному дыханию. Сколько раз пыталась я приобщить к полезной науке Давида, но он отшучивался. Будто знал, что глубокие вдохи и медленные выдохи не спасают от выстрелов в упор. Я говорил совсем тихо, но почувствовал, что меня услышали все мои новобранцы до единого, а не только те, кто стоял рядом. Толпа расступилась, пропуская меня. Я ехал, не оглядываясь. Да и на кой мне было оглядываться, я и так знал, как обстоят дела за моей спиной. Верблюдица Мухаммеда дышала мне в затылок, Джинн тоже был где-то рядом, наше уютное пристанище уже наверняка благополучно кануло в небытие, а мое войско, разумеется, следовало за мной, оставляя бесчисленные следы на сверкающей плоскости заснеженной пустыни — что им еще оставалось?! Впрочем, это все равно не имело значения: мне наконец-то удалось окунуться в теплые воды абсолютного пофигизма — состояние души для бедняги Макса совершенно недостижимое. Я просто ехал куда-то в темноту, снова залившую все обозримое пространство, ничем не отличавшуюся от беспокойной мельтешащей темноты под моими прикрытыми веками, и мне было абсолютно все равно: совершать это путешествие в одиночестве, или в сомнительной компании нескольких тысяч, миллионов, или даже миллиардов мертвецов — тех, кого называл «мертвецами» мой таинственный работодатель по имени Аллах… По крайней мере, от ребят не пахло тленом, за что я был глубоко благодарен этой душке, своей судьбе. Чем меня действительно легко доконать — так это дрянными запахами… На столе чудо-чайник, всегда с кипятком, и набор любимых мармеладиков: апельсиновый, ежевичный, клюквенный, вишневый. На лице Давида отражается приличествующая вопросу печаль. Он вздыхает, пожимает плечами. — Чмоки тебе, сладенький. Запомни: сто семьдесят. Завтра отдам как штык.

— Отчасти. — Задумчиво согласился Джинн. — Они присутствуют здесь подобно тому, как люди присутствуют в своих снах — в тех снах, о которых они забывают прежде, чем успевают проснуться. Я понятно выражаюсь? — Нет, Люк. Ты очень интересный мужчина, но я не могу. Я честная женщина. Я долго допытывалась у Ивана Ивановича, что же все-таки дает ему Хрустальная Радуга кроме чувственного удовольствия? Объяснения показались мне путаными и невнятными. Раствор мужского и женского женшеня «просветляет голову, словно радуга, озаряющая небо после грозы», притом «подножье радуги» можно и нужно перемещать с места на место — уж этого я вовсе не поняла. Прошло очень много лет, прежде чем в результате сложных исследований и экспериментов я более или менее разобралась в механизме воздействия яншень-иншеневого препарата на человеческий мозг. Мы идем по аллее назад к корту. Навстречу — Лаецкий, тоже в белом. Из спортивной сумки торчат ракетки, на шее висит полотенце. Видит, с кем я. Суживает глаза. — Ах ты так?! — рявкнул Мангуст. — Ну и черт с тобой, старая сука! Обойдусь без тебя! Подыхай медленно!

Я судорожно хватал ртом воздух, не в сила справиться с собственным взбеленившимся сердцем. Вера переспросила. Он расшифровал, но понятней не стало: — Ладно уж, Хрофт, не дуйся. Если уж тебе кажется, что в нашего гостя следует запихать как можно больше пищи — значит будем запихивать! Кто я такая, чтобы спорить с тобой, о Отец Мудрости! В ужасе я велела шепотку умолкнуть. Я не стала его слушать. Да, я спасу Давида. Не знаю, как и какой ценой, но спасу. А после этого отпущу на все четыре стороны, мне ничего от него не нужно! Уж во всяком случае любви по долгу благодарности. Пускай живет себе бессмысленным пустоцветом, без меня, лишь бы жил! Однажды утром я обратил внимание, что окружающий нас пейзаж неуловимо изменился. Впрочем, перемены обнаруживались во всем: утренний ветерок был непривычно свежим, где-то высоко в небе кружили почти невидимые птицы, и даже в моем благодушном настроении появились почти неразличимые аккорды беспокойства — впрочем, это даже доставляло мне некоторое удовольствие. Я вдруг понял, что кажется, пришла осень, да и море уже совсем близко, и озадаченно улыбнулся этому открытию.

— Слово не станет снижать цену, — всё так же уныло говорю я. Остальные и ухом не повели. Всю жизнь подозревал, что грозного начальника из меня ни за что не выйдет. Впрочем, оно и к лучшему. Не хотел бы я пополнить стройные ряды этих малоприятных типов, напоследок! Экран телевизора послушно погас, я с энтузиазмом обернулся к Джинну: у нас появилось столько увлекательных тем для беседы! Почти бесшумное копошение невидимой тени в темноте за моей спиной заставило меня досадливо поморщиться. У меня не было никаких сомнений, что нас опять навестила моя «подружка», страстная индейская барышня Уиштосиуатль. Правда, пока она больше не пыталась подкатиться ко мне со своими смертоносными объятиями и солеными поцелуями, но ее безмолвное присутствие отравляло все мои ночи. — Ну да, знаменитое «академическое опоздание»! — Машинально съехидничал я. Потом оценил нелепость ситуации и спросил: — Дымом. — Проникновенно сообщил я. — Можно подумать, что местный смотритель дезертировал из моей армии, вернулся на работу и принялся жечь прошлогодние листья… Если так, то я на него не в обиде!

— Но если у нас с вами действительно была назначена встреча, почему я об этом ничего не знаю? — Вынуть из ножен, и еще — взмахнуть над головой, призывая смерть. — Педантично повторила моя наставница. Я заставляю себя успокоиться. Ввожу глубокое дыхание, делаю геморегуляцию. Пульс приходит в норму. Мысли перестают выталкивать одна другую. — Кое-кто однажды говорил мне, что прожил бесконечно долгую жизнь, не оставляя на своем теле отметины чужих губ, и не хочет менять это в самом конце… — Сердито сказал я. Мне очень не понравились ее слова, а улыбка, притаившаяся в уголках рта Марлона Брандо — и того меньше. Странная она была, эта улыбка, не слишком похожая на те, что я привык видеть на устах этой сероглазой — в какое бы тело она не рядилась… — О, да тебе наконец-то удалось влезть в мужские штаны Паллада! — Расхохоталась Геката. — Что ж, поздравляю. Лучше быть мужиком, чем такой пожилой девицей!

— Тебе не следует волноваться по пустякам, Владыка. — Мягко заметил Джинн. — Одно из двух: или ты ничего не можешь изменить, и тогда волноваться бесполезно, или можешь — в этом случае тебе следует браться за дело, а не тратить свою силу на беспокойство и гнев. — Коммунизм — это общество слабых, где подавляют и даже истребляют всякого сильного, незаурядного человека, — чеканил Лаецкий. — А фашизм — общество, в котором сильные подавляют и истребляют слабых. За нашим движением будущее, потому что фашизм соответствует великому закону природы. Мы — племя львов, а не шакалов! — Да? — Рассеянно переспросил я и с изумлением уставился на своего могущественного опекуна. — Но как же ты с ней разобрался? «Папочка» всё в том же положении, в госпитале объясняют, что это может продолжаться недели, даже месяцы. Точного прогноза сделать нельзя. Про несчастье с мистером Каннегисером-джуниором они знают, всё понимают, о малейшем изменении в состоянии больного немедленно меня известят. — Это Стикс. — Вздохнула за моей спиной Афина. Она не спешила отнимать у меня свою руку: видимо, ей все еще было не по себе. — Тебе повезло, Хар. — Завистливо добавила она. — Хорошо быть своим в мире мертвых!

Человеческая память иконична, то есть вся состоит из отдельных «иконок» — как меню компьютера. Это хранилище можно также сравнить с огромным архивом, стеллажи которого забиты массой нужных и ненужных документов. В нормально функционирующем мозге «документы», не востребованные в сегодняшней жизни человека, пылятся забытыми, но всё равно хранятся. Всё, что мы когда-то видели, слышали, осязали, обоняли, пробовали на язык, не исчезает. — Я гарантирую, что завтра же вы получите новый паспорт, маньчжурский. Пока эту страну признает только Япония, но скоро всё переменится. Получите вы и другую квартиру, лучше прежней. Кроме того, полагаю, что теперь построчная оплата за ваши статьи возрастет минимум вдвое. — А ты станешь еврейкой. Я заплачу раввинам, чтоб не слишком тебя мучили экзаменовкой. Шпаргалку напишем. В гимназии ты что ли не училась? Сейчас, когда я могу заглянуть в любой момент своего прошлого, мне легче всего восстановить последующие события в виде нескольких картинок. В свое время я очень долго выстраивала эту цепочку, совмещая логику с постепенно развивающейся эйдетикой. Со второго этажа, несмотря на толстое перекрытие, донесся звук пианино.

— Я очень рассчитываю на вашу помощь, — сказала она серьезно. — Мне нужно столькому научиться. Нам ведь в России придется всё создавать с нуля. Можете радоваться: ваш драгоценный мир цел и невредим, а я вынужден сидеть здесь, как пес на цепи и ждать следующего шанса… Ты просто рожден для того, чтобы доводить до конца чужие дела. Между прочим, именно поэтому тебе никогда не удавалось привести в порядок свои собственные — и не удастся, я полагаю! Строго говоря, у тебя вообще нет своих дел — только чужие, которые ты можешь совершать с пугающей легкостью. Когда взбудораженное тиканье наконец утихомирилось и стало ясно, что бомба не рванет, Вера по привычке начала разбираться в собственных чувствах. Когда Люк увидел русскую стажерку в первый раз, он испытал настоящее потрясение и растерялся, как мальчишка, в результате чего наделал массу глупостей.

Дорога сохранилась в моей памяти будто бы поделенной на две части: дневную, когда я часами смотрела на голову своего мула, лениво подрагивающего ушами, да следила за медленным продвижением солнца по сине-изумрудному небу, в котором словно бы отражалась зеленая чаща; и ночную — треск сучьев в костре, звон комарья и негромкий голос Ивана Ивановича, под который я проваливаюсь в сон. Ей захотелось схватить мерзавку за шиворот и как следует тряхнуть. Или врезать ей по наглой физиономии. Вера даже сделала шаг вперед и сжала кулаки. От санитарки с минимально допустимым по законодательству окладом пахло какими-то мудреными дорогими духами. Их запах показался Вере смутно знакомым. Вот тебе актриса театра и кино! Вот тебе Люсинда Хоббс! И про Фанни я не забыла! А это за чечетку! За то, что едва меня вспомнил! — Он — Мухин, а ты — Берзин. Как же так? Кстати, никогда не интересовалась, какое у тебя отчество. Через несколько минут я маленькими глотками пил прохладный кисловатый сок и торопливо листал толстенный том, придавивший мои колени — страшно подумать, что книга может быть такой тяжелой!

Черт, в конце концов, я же когда-то был таким начитанным мальчиком! Рядом с ним обнаружились лица моих «генералов». Они тоже выглядели вполне перепуганными, так что я заподозрил неладное. Вот почему я ограничила свои исследования исключительно сферой головного мозга. Этот центр управления телом и духом ни при каком развитии хирургии заменен быть не может, ибо там сосредоточена самое личность человека, его неповторимое «я». — Ага. — Вздохнул я. — Доставь меня сразу на могилу Мухаммеда. Понятия не имею, где она там находится, а мне, вроде бы, надо на нее наступить. — Мало ли, что «считалось»! — Я пожал плечами. — Я никого не просил назначать меня «великим начальником» всего происходящего, напротив, я как мог отказывался от этой сомнительной чести — мой приятель Аллах тому свидетель! Мне на фиг не нужна была ни власть над умирающим миром, ни сам этот мир, если уж на то пошло: кому-кому, а уж мне-то было куда улизнуть, я ведь — редкий счастливчик, вроде того художника из китайской сказки, который скрылся от всех бед в глубине собственной картинки. Знал бы ты, какая она у меня замечательная, эта «картинка»!.. Но если уж меня припахали командовать этим дурацким парадом — значит теперь все будет так, как я скажу! — Я сам не заметил, как мой голос зазвенел от холодной ярости.

— А у тебя-то самого какой интерес в этом деле? — Удивился я. — Ты же не человек… — В таком случае, вы — наилучшее из наваждений, сэр! Это я вам говорю, как крупный специалист в этом вопросе! — Минута слабости может случиться у каждого. — Афина осталась совершенно равнодушна к моим откровениям. — Мало ли, чего тебе вдруг захотелось — это не имеет никакого значения… Твоя сила все еще при тебе, ее нельзя выплеснуть, как суп из тарелки, поэтому будь добр, возглавь свое войско! — Если ты такой щедрый, лучше переведи свой миллион одному человеку. Это китаец, который из-за меня лишился своей мечты. А не дашь ему миллион — я уеду с ним на север, искать золото. Не трогай меня! Скажи, ты дашь ему миллион? Хитрожопый зять после некоторых вольностей, которые Долорес Ивановна позволила себе с кредиткой, посадил тещу на голодный паек. Дал в банк распоряжение, согласно которому к ней на счет ежедневно поступало сто евро, плюс триста перед каждым уикендом, плюс тысячу первого числа каждого месяца. Сквалыга поганый!

В фойе отеля «Аркадия» стоит мраморная скульптура воительницы, натягивающей лук. Амазонка изогнута совершенно невообразимым образом (от одного воспоминания о сеансах у меня немедленно ломит спину) и, конечно, обнажена. На самом-то деле я позировала в купальнике, это было моим условием, но кроме меня и Ринальди никто об этом не знает. они , родители — но не я. Принципы не позволяли мне даже прикасаться к этой иудиной мзде. С отцом я перестала разговаривать. Матери разрешала кормить меня только тем, что покупалось в лавках или на рынке. — Не знаю. Какой-нибудь. — Я пожал плечами. — Самые разные знаки. Кто-то вытянет ногу так, что ты споткнешься о нее в темноте, кто-то поднимется тебе навстречу, сам не зная почему, кто-то нечаянно толкнет тебя — да мало ли у судьбы способов свести тех, кого следует! Сам разберешься. — Вот! — Торжественно объявил я. — Так оно и есть! Том второй, страница 546. Читаем: Я внезапно почувствовал, что этот счастливый приступ хорошего настроения окончательно меня обессилел: мне очень хотелось лечь плашмя на выжженную траву и уснуть — если разобраться, выходило, что на самом деле мне хотелось проснуться, но в настоящий момент мне было плевать на точность формулировки…

— А нас он спросил, согласны ли мы на такую жертву? — закричала я. — Меня он спросил?! Да у меня теперь кусок в горле встанет! Ни копейки из его денег не возьму! И жить тут больше не буду! Это не дом, это гроб какой-то! — А что это за «добрая весть», которую ты якобы ему принес? — Нахмурился я. — Обо мне небось сплетничали — так, что ли? — Что-то вроде этого. — Я пожал плечами. — Вообще-то, я почти уверен в том, что просто сплю и вижу увлекательный сон о том, как пришел сюда. Но подозреваю, что для тебя все происходит «на самом деле», верно? Однако Валда не только поняла незаконченный вопрос, но и ответила на него: Она выглядела еще чудовищней, чем он предполагал. Египетская мумия. Мощи. Высохший труп.

Без моего собеседника я давно лишилась бы рассудка — как Робинзон свихнулся бы без Пятницы. Первые три года изоляции, до его появления, были невыносимо тяжелы. Сны начинали путаться с явью и постепенно вытеснять ее. Думаю, еще полгода-год, и мой мозг утратил бы способность к рациональному мышлению. Но когда ладонь другого человека легла на мое лицо, всё переменилось. Крышка наглухо заколоченного гроба приподнялась. Дохнуло воздухом, забрезжил свет — свет надежды. Пусть не на исцеление, но на освобождение. Незадолго до рассвета я услышал тихое поскрипывание песка где-то в темноте. Мой щит хранил спокойствие, он даже не дрогнул — значит, ко мне приближался не враг. — Наше движение скоро завоюет всю Европу. Италия уже наша. Скоро нашей станет Германия. За ней Англия и Франция! — Взбеленился, было дело. — Спокойно согласился он. — И знаешь почему, Отец Битв? (Рассказ Ивана Ивановича воскресает во мне, сопровождаемый мерным перестуком колес.) 

— Слушай, а раз нам так хорошо вместе, давай поженимся, — вдруг говорит он. Это звучит как неопровержимая аксиома: если мужчине и женщине вместе хорошо, следовательно им надлежит пожениться, как же иначе? — Самое время! — Фыркнул я. — И кому же они поклоняются, эти гениальные ребята? — Тогда добудь мне «Энциклопедию мифов». — Попросил я. — Это такой толстый двухтомник в черном переплете. И еще стакан апельсинового сока и хороший кофе со сливками — если уж я все равно проснулся… — Мне неведомо чувство разочарования, Владыка. — Беззаботно заявил Джинн. — И каково оно — быть наваждением? — С неподдельным интересом спросил Один. — Мертвым я уже был, а вот наваждением — никогда…

— Это Бао, он хорошо знает дорогу на Мохэ, проведет нас туда и доставит обратно, а за это мы заплатим ему мулами и всем снаряжением, которое останется, это выгодная сделка и для нас, и для него, — сказал Иван Иванович. По тону было слышно, что он очень доволен своей практической сметкой. — Мулы лучше, чем лошади, если только не нужно уходить от погони, а нам уходить от погони не придется, потому что, если нападут хунхузы, мы все равно от них не ускачем: Бао не ездит верхом, из меня наездник тоже плохой, да и ты, городская барышня, вряд ли сможешь оторваться от опытного всадника, а мулы выносливей и никогда не оступятся на горной тропе или в дремучем лесу, к тому же я тщательно выбрал всех троих, обослушав их масть. Твой вот этот, — Иван Иванович показал на большеголового и длинноухого урода, — он очень терпеливый и будет уравновешивать твою непоседливость. Мой вон тот, он слеп, как и я… — В самом деле, на одном глазу у низкого широкозадого мула было бельмо, а другой глаз вообще отсутствовал. — …И это для меня хорошо, потому что мы будем лучше понимать друг друга, а третий — тупой и скучный духом, зато очень сильный, в самый раз для тяжелой поклажи. Ты еще спросила, почему мы уходим затемно? Чтобы лихие люди не увидели и не увязались за нами следом — очень уж ты приметна, Маленькая Тигрица, поэтому достань из мешка штаны, куртку и сапоги, женское платье снимай, оно тебе понадобится нескоро. В мире всего поровну: радостей-красивостей — вкусностей-ебливостей и прочего варенья с одной стороны; свинства-уродства-жлобства-поганства и всякого говна с другой. Что кушать, варенье или говно, выбираешь сам. Но как только ко мне вернулась способность видеть, страх пропал. — Но где вы найдете таких людей? Как подберете команду? И потом, когда люди долго находятся в тесном общении, они всегда начинают конфликтовать и ссориться. — Выпишите триста тысяч и передайте бандитам! Для банка это не сумма!

— Если когда-нибудь встретишь бога смерти Миктлантекутли, непременно сообщи ему о недостойном поведении его супруги! Срамота какая: об этом уже в книжках пишут! — Весело сказал я Джинну. — Наверное, я все-таки — не один из вас. — Честно признался я. — Но это не имеет никакого значения, ребята… вернее, я сам не имею никакого значения! Я бы мог состряпать отрешенное лицо и с пафосом провозгласить вам какие-нибудь ошеломительные соображения касательно собственной персоны. Но у меня нет времени корчить рожи и строить гипотезы на свой счет, поэтому обойдемся без великих откровений, ладно? В снятом в 2008 г. американском фильме «Индиана Джонс и Королевство хрустального черепа» дорогу в южноамериканских джунглях 1957 года колонне военной техники КГБ расчищает советский фантастический лесоповальный аппарат, ломающий деревья налево и направо. Это пародия Спилберга на сибирский паровой лесоповальный механизм из известного в США фильма Никиты Михалкова. — И не надо. Все равно я мету чушь. — Я заставил себя дружелюбно улыбнуться этому славному дядьке, который так трогательно верил в мою непогрешимость, что мне плакать хотелось! Вообще-то, он начинал мне нравиться, этот наивный бородач — несмотря на то, что его смуглое морщинистое лицо то и дело вызывало в глубине моей памяти смутные образы, которые мне ужасно не хотелось ворошить. Я прилагал чудовищные усилия, чтобы заставить их оставаться смутными, как тревожное сновидение, которое уходит прочь, пока чистишь зубы — если, разумеется, тебе очень нужно, чтобы оно ушло прочь… — Не гневи судьбу, Макс. Она не любит жалоб, особенно если они сходят от ее избранников. — Неожиданно серьезно сказал Одиссей — и тут же заулыбался:

Или ты просто решил снова навестить Аида и на сей раз выбрал кратчайший путь?… Да ты уже перемазал своей кровью вход в мое жилище! Но зачем? — А если ты на моей стороне, почему ты до сих пор не в моем войске? — Удивленно спросил я. — Только не говори, что нас трудно было найти — не поверю! Когда все человечество бредет по пустыне, это довольно сложно не заметить… Хоть бы познакомиться заглянула! Когда-то давно я прочитала статью, объясняющую пресловутое чувство Родины сугубо физиологическими причинами. Человек, чья семья давно проживает в некоей местности, со всех сторон окружен родственниками, имеющими похожий набор генов и это якобы создает комфортный энергетический фон. При этом, начиная с четвертой или даже третьей степени родства, мы обычно утрачиваем семейные связи и не догадываемся, как много вокруг людей, имеющих одинакового с нами предка. Если я правильно запомнила цифры, 20 % представителей одной национальности родственны друг другу в шестой степени, 40 % — в восьмой степени, и чуть ли не 90 % — в двенадцатой. Очень возможно, что у меня с новенькой русской какая-нибудь общая прапрабабушка. Если так, это не имеет значения. — Да? — Рассеянно удивился я. — Знаете, вообще-то мне несколько неловко говорить «ты» существу, которое считается богом… Я никогда не был религиозным человеком, но излишняя фамильярность тоже не в моем вкусе! — Рад, что тебе понравилось. — Улыбнулся я. — А где Один?

Мне не следовало так спешить на встречу с похитителями, тем более что до объявленного ими срока оставалась еще неделя. Ах, нетерпеливая Сандра, злосчастная тигрица! Как все самоуверенные, сильные личности, она привыкла полагаться только на себя и совсем не надеялась на милостивые повороты судьбы, а они случаются, и не столь редко. Наконец он перевел дух и уставился на меня глазам совершенно счастливого человека. — На его месте я бы тоже радовался! — Кивнул я. — Жаль, что я не на его месте! Слово «дурик» в устах грозного скандинавского бога показалось мне настолько неуместным, что я от души расхохотался. Мой собеседник с удовольствием составил мне компанию. Пока мы смеялись, я с удивлением понял, что мы могли бы стать хорошими приятелями — в другой время, при других обстоятельствах… в какой-нибудь совсем иной и иначе устроенной жизни, одним словом! Крик встал в горле, но не выплеснулся. Вслепую, зажмурившись, Вера рухнула из каминной ниши на пол, поползла на четвереньках, упала. Мышь высвободилась, расправила крылья и закружилась под потолком, похожая на торжествующего ангела смерти. В конце концов она расшиблась бы об угол шкафа и погибла бы, но малютке повезло. То ли повинуясь инстинкту, то ли просто по невероятному везению на одном из своих беспорядочных виражей мышь попала точно в открытую форточку и унеслась, растаяла в воздухе.

Подумала еще — пришла к выводу, что и Люк со своей сволочной либидозностью, наверное, тоже прав. масть , Иван Иванович что-то говорил о «нимбе», окружающем всякое живое существо и даже некоторые неживые предметы. К сожалению, я многое пропускала мимо ушей — мои ум и сердце были заняты другими заботами. Сколько раз в последующей своей жизни я сокрушалась, что невнимательно слушала этого человека! Он оставил мне много нераскрытых или недораскрытых загадок. На решение одних у меня ушли годы и десятилетия; другие так и остались неразгаданными. Многое я просто забыла. Через несколько секунд я извлек изо рта исцеленные пальцы и с облегчением выругался. Всё, что находится вне пределов слияния Инь и Ян, не вдохновлено этим мощным ароматом, лишено смысла и пахнет трупом. Всякое дело, которое мужчины затевают без женщин (война, грабеж, тюрьма, сухая наука), так или иначе ведет на территорию Смерти. В степях и лесах Северной Маньчжурии появились многочисленные банды. Наша газета, имевшая доступ к официальной информации, писала, что общая их численность составляет не менее ста тысяч человек.

Берзин посмотрел вокруг — куда сесть. Со вздохом пристроился на подоконнике, единственный свободный стул уступил Вере. — Не только. — Эхом повторила она. — Мне надо рассказать остальным о том, что случилось. Прийдется лететь к Зевсу: спятил он там, или нет, но все-таки он — наш с Дионисом отец и вообще самый старший. Считается, что на нем все держится… — Не надо. — Растерянно сказал я. Сам не знаю, кого я надеялся уговорить! А сегодня приезд был обычный, ежемесячный. Ника с некоторых пор вычислила периодичность берзинских появлений, хоть он и следил за тем, чтоб получалось не ровно тридцать дней, а чуть меньше или чуть больше. Предлог всякий раз имелся, причем солидный, однако Ника насмешливо называла эти визиты «инспекционными поездками». Кажется, она, действительно, считала, что он рассматривает ее исключительно как инвестицию. Нормально, Стаса это устраивало. Он еще и подыгрывал — подробно расспрашивал, чему она за отчетный период научилась и что из этого опыта может им потом пригодиться. Вижу, что он слегка пьян. Счастливое у него свойство: быстро хмелеет, но потом, сколько ни пьет, остается на одном и том же градусе.

Мне на ум приходит другой образ: уайльдовский Счастливый Принц, но я нарочно снижаю уровень аллюзии. Подслушанный обрывок разговора Веру очень растревожил. И она, наконец, сделала то, что давно пора было сделать. — Извините, но мне трудно поверить, что вы отдадите первой встречной триста тысяч, — говорю я вежливо. — С какой стати? Почему Берзин, которого она раньше никак не числила объектом желаний, вдруг стал ей мил и дорог — до такой степени, что она сама повесилась ему на шею и чуть не умерла от восторга? Да потому что ее пронзила жалость! Сработала как афродизиак! Пока Берзина жалеть было не за что, он как мужчина ее совершенно не трогал. Но стоило ему надавить на слезную железу, подставить беззащитное брюшко, и она с урчанием кинулась на добычу. — Приятно слышать. — Растерянно сказал я. И честно добавил:

Я послушно задрал голову, остальные повторили мое движение, как безупречные зеркала. Зрелище, открывшееся нам, не поддается никакому описанию: в быстро темнеющем небе мельтешили светящиеся силуэты диковинных существ. От них не исходило никакой угрозы, но их хаотическое движение причиняло мне какое-то мучительное неудобство. — Я вижу, мой щит сослужил тебе хорошую службу. — Улыбнулся я. — Во всяком случае, ты вполне похож на живого… — Вы сказали, что отправились на реку Мохэ с артелью старателей. Что было дальше? — Можно. — Кивнул Джинн. — Хочешь проверить, нет ли там прохожих? Можешь мне поверить: никаких прохожих больше нет. Нигде, в том числе, и в Нью-Йорке. Кроме этих фундаментальных переживаний было еще кое-что: я все время ощущал чье-то чужое враждебное присутствие. Я мог спорить на что угодно, что моя кровожадная поклонница Уиштосиуатль бродит где-то поблизости. Заверения Джинна, что ситуация под контролем, не слишком меня утешали: ее присутствие не столько пугало меня — а что, извините, может напугать человека, у которого в запасе имеется еще шестьсот шестьдесят четыре жизни самого отменного качества?! — сколько действовало на нервы, как назойливый плач младенца в соседней квартире.

— Могущество — обременительная штука. — Мрачно отметил я. — Почему бы не отдать тени погибших тем, кто нуждается в пище? Это архаичное слово совсем не из моего лексикона, оно меня смешит. В носу, будто после стакана газировки, щекочут пузырьки. Не могу удержаться — прыскаю. Смутить Ивана Ивановича мне, однако, не удается. Когда такое случилось в первый раз, нам пришлось сделать довольно большой крюк через чащу, и я спросила, чем это вызвано. — Хорошо, или плохо — во всяком случае, мне не с чем сравнивать… Ну, и где этот ваш хваленый перевозчик?

— А почему бы и нет? — Весело спросил я. — Что касается меня, я собираюсь повидаться со своими родичами. Думаю, беседа будет долгой и трудной. Они, знаешь ли, уже приготовились оплакивать мою смерть в пасти Фенрира, даже похоронные драпы наверняка написали заранее… им нелегко будет смириться с тем, что я ухватил за хвост совсем другую судьбу — не знаю уж, какую, но иную! — Ko-ro-bei-stchi-ko-va, — дважды медленно повторила она за Верой, обе посмеялись. И как я могла забыть, что перед самым столкновением чей-то голос на джонке сказал по-русски: «Вот он»? Одним словом, если вы не хотите, чтобы этот прекрасный мир все-таки рухнул, вы выйдете отсюда, как ни в чем не бывало. Второе правило, не менее важное: в женщину нужно быть влюбленным, и без дураков. Пускай на неделю, на день, на час, но страстно и непритворно.

— Был когда-то. — Буркнул я. — Довольно давно и без трагических последствий. Я очень вовремя остановился: уже после того, как старательно соскреб защитный слой сала с собственного сердца, но прежде, чем завел себе милую привычку заливать мировую скорбь дешевым вином и выть на злодейку луну, поскольку «меня никто не любит». (Иван Иванович всегда так делал, когда ему нужно было максимально обострить свой «обослух».)  Уйти, что ли? Аудиенция окончена? Уверен, что он действительно вполне способен сжечь мир — просто из любопытства, или для того, чтобы наконец сложить хоть одну путную вису, любуясь на сполохи пожара. Только покончив с чаем, я вспомнил о записке Афины, которую так и не удосужился прочесть. С ума сойти можно: всего несколько дней назад я потерял голову, увидев на экране своего волшебного телевизора ее прекрасные серые глаза и неописуемо длинные ноги, эффектно обтянутые кожаными штанинами, пускал слюни, мазал по лицу романтические розовые сопли и вытворял черт знает какие чудеса, чтобы наведаться в гости к этой красотке — хотя бы во сне… А теперь я мог позволить себе роскошь засунуть в карман ее послание и тут же забыть о ней — вот уж никогда бы не подумал, что способен на такой подвиг! Я извлек из кармана жесткий кусочек пергамента и с любопытством на него уставился: давненько мне девушки записок не писали, а уж прекрасные богини — вроде бы и вовсе никогда! — Нерешительно начала Афина, когда мы наконец отправились в путь. — Не помню, как оно называется… впрочем, это неважно. Мы туда направляемся?

И вот отец уходит, Давид остается один. Чудо, настоящее чудо! Кто-то из классиков сказал: человек рождается и умирает в одиночестве. Может, нет ничего страшного, если он и живет один? Дружба, совместная работа не в счет. Это здóрово и правильно. Но делить жизнь можно лишь с тем единственным, кого любишь, а если такого существа у тебя нет и не будет, то лучше обходиться собственными ресурсами. — Вы очнулись? Я понял по зрачкам. Но этим болванам знать ни к чему. Мигните, если меня слышите. Девочка излучает опасность — направленную не вовне, а внутрь. Где-то в области ее шеи или затылка я различила отчетливый источник смерти. Это ощущение невозможно описать точно. Попробуйте объяснить глухому, как звенит колокол, или слепому — что такое синий цвет. Всё, таящее в себе угрозу смерти, источает волны (этот термин я употребляю весьма условно) чрезвычайно резкого регистра. Со временем я локализовала и вычислила, что происходит с Вероникой. Да, мы с ней действительно состоим в родстве, но не по генам, а по судьбе. У бедной девочки, как и у меня, аневризма базиллярной артерии, но гораздо более крупного размера и потому очень опасная. Если бы я умела говорить или если б Вероника умела меня слышать, я многое могла бы ей рассказать. Я спасла бы ей жизнь. Но контакта между нами нет. Девочка заходит в мою палату, иногда произносит несколько тихих слов. Не рассчитывая на ответ, постоит немного у окна и уйдет. Вот и всё общение. — Я начал смеяться. — Ты хоть знаешь, что ты — самый настоящий гений?!

В Краснолесском доме ветеранов Марлен Федорович, бывший моряк, тоже разводит ирисы. Надо будет выпросить для него несколько таких луковиц. Две радости у человека осталось: цветы выращивать и про свои награды рассказывать, какую за что получил. Нечего и говорить, что дома я старалась бывать как можно реже. Когда за счет редакции мне поставили телефон, появилось отличное средство уберечься от вечерних слез: я просто звонила маме и предупреждала, что задержусь. — Не тревожься, Паллада, это не означает, что я собираюсь использовать ваши тела, чтобы доставить себе физическое удовольствие! — Наконец вымолвил он. — Это надо же до такого додуматься! Вот что значит опыт общения с Зевсом! Это за твоим папенькой водилась милая привычка трахать все, что попадалось на его долгом жизненном пути, если мифы не врут… А я как-нибудь перетопчусь. Ты действительно кажешься мне самой прекрасной из женщин, Афина, но я вполне могу обойтись без твоих поцелуев: в конце концов, любой поцелуй — это всего лишь прикосновение мокрых губ к другим мокрым губам, было бы из-за чего спорить! Моя любовь — очень простая штука. — Здесь, между прочим, и о вас говорится! — Улыбнулся я. — Правда, в основном — всякая ерунда, но довольно мило написано… Ладно, теперь слушайте меня внимательно: я временно прекращаю молоть чушь и приступаю к деловой части своего визита. Вашу загадочную злодейку с веретенами зовут Тласольтеотль, она же Ишкуина, Тоси, или Тетеоиннан — думаю, вам не помешает узнать все ее имена, правда? Между прочим, она — богиня плодородия, сексуальных, извините за откровенность, грехов и заодно покаяния, а по совместительству — пожирательница грязи… — Спросил я. — Ни за что не поверю, что тебе от нас ничего не надо!

— В каком-то смысле. — Хмыкнул я. — Во всяком случае, люди, которые жили несколько тысячелетий назад, вполне могли бы счесть это место «небесами»… — Как это — «на какую»?! — Возмутилась она. — Что с твоей головой, бедняга? Все очень просто: одноглазый снабжает тебя амулетом, при виде которого эти могущественные поганцы жалобно визжат и убегают туда, откуда пришли, а ты… — А, Джинн! Теперь ясно, куда он подевался… Понял, что ничем мне не поможет и рванул за подмогой — какой молодец! — Улыбнулся я. — И вы так сразу согласились прийти мне на помощь? — Я повернул голову и внимательно посмотрел на Афину: Смерть гостя, а тем более пациента в резиденции — не бог весть какое событие. Можно сказать, обычная вещь. Такое уж это место. Никто особенно не впечатляется: персонал — по профессиональной привычке, контингент — потому что старые люди вообще относятся к смерти довольно спокойно. Тело и душа у них потихоньку готовятся к неизбежному концу, и когда кто-то из окружающих отправляется в мир иной, старики провожают покойника заинтересованным, но довольно спокойным взглядом. Некоторые даже испытывают своего рода гордость: вот, мол, я еще одного пережил, а он (или она) моложе меня. Вообще-то, настоящее предисловие к этой книге уже существует. Оно с трудом уместилось в несколько толстых томов — и видит бог (тот самый, который пишется с большой буквы), я приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы оно не стало еще длиннее! Теперь мне приходится расхлебывать последствия собственной словоохотливости: я прекрасно понимаю, что среди читателей этой книги найдется немало счастливчиков, до сих пор как-то обходившихся без моей писанины. Поскольку пересказывать содержание семи (если я не сбился со счета) томов в нескольких строчках — занятие более чем неблагодарное, я не стану даже пытаться. Вместо этого я позволю себе всего одно замечание (на мой взгляд, ничего не объясняющее).

— Как это — «где»?! Попросил у твоего собственного Джинна, о недогадливый Владыка двадцати девяти с половиной триллионов песчинок! — Сожаления — тоже привилегия дураков. Только по этой причине я не сожалею о том, что стал таким же, как вы. — Спокойно кивнул Влад. Вера очень осторожно вылезла из машины, села на траву, в двух шагах от обочины. Тяжелые ботинки расшнуровала и скинула. Они были всепогодные и любимые, но сейчас мешали. Зато одежду Вера носила такую, которая движений не стесняла. Сатиновые шаровары, байковая рубаха навыпуск. Но это не значит, что я должна быть столь же прямодушна с нашим врагом… (Бедная дурочка Сандра, она даже не представляет, что ее ждет — но я-то это знаю, и мне с каждой секундой всё страшнее.) 

Поэтому он установил жесткую норму: видеться с ней не чаще, чем раз в месяц, и обязательно по какому-нибудь существенному поводу. При встречах особенно не пялиться, в лирику не уходить. Эту крепость можно было взять лишь долгой осадой и напряжением всех сил. У меня по-прежнему не было никакого плана. Я понятия не имел, каким образом буду сражаться с многоликими богами древних ацтеков — могущественными, непостижимыми и полными сил, как в первый день творения… — Никаких кораблей! — Твердо сказал я. — Любой корабль станет Нагльфаром, или тенью Нагльфара, или воспоминанием о нем… Поэтому кораблей не будет. — Бедняжка Долли не распущенная, — стал рассказывать Люк. — У нее так называемый витцельзухт-синдром, «синдром игривости». Возрастная патология Cortex orbitofrontal, разновидность фронтотемпоральной деменции. При этом поражении лобных долей происходят личные, нет, как это, личностные изменения. Мир будто утрачивает всякий смысл, распадается на мелкие, дурацкие фрагменты. Больной ничего не принимает всерьез, ему хочется всё превращать в шутку. Любые этические запреты снимаются. Это называется, если я правильно помню русский термин, «эмоциональное уплощение». Обычно витцельзухт сопровождается гиперсексуальностью вследствие утраты самоконтроля. Отсюда склонность к непристойностям. При наличии возможностей — к промискуитетному поведению. О, с Долорес Ивановной у нас бывают проблемы. Она может надеть мини-юбку без дессу и нарочно сесть так, чтобы мужчинам было всё видно. Это не очень аппетитное зрелище. — Люк Шарпантье грустно засмеялся. — Кто знает? И я могу когда-нибудь стать такой же грязный старик, с моими задатками. Что вы так смотрите, Вероник? Неужели вы в России никогда не имели дела с подобными случаями? Вера смотрела на запертую дверь, которая когда-то вела в кабинет Мадам.

И ты никогда не была охотницей бродить по моему царству, Паллада… Можно сказать, вам повезло: когда одна шустрая барышня из этой компании вышла на охоту за моим скальпом, я срочно обзавелся одной познавательной книгой, даже двумя книгами, которые в то же время являются в некотором роде одной… эк я лихо закрутил, однако! Здесь пишется о многих удивительных существах, в том числе и о ваших врагах. — Разумеется, я не укладывался спать в обнимку с толстенным двухтомником «Энциклопедии мифов», ему полагалось мирно болтаться в одной из сумок, притороченных к седлу Синдбада, но это был мой сон, и я мог творить, что захочу. Я захотел внушительно потрясти перед орлиным носом Одина своим «настольным справочником начинающего Антихриста», и двухтомник тут же оказался в моих руках. Я охнул от неожиданности, и чуть не уронил это сокровище: все-таки энциклопедия была не правдоподобно тяжелой! Один уважительно посмотрел на черный переплет книг и недоверчиво покачал головой. Анатоль предлагал раздобыть компакт-диск с органными мессами, чтобы произвести на святых хорошее впечатление. Я ехидно поинтересовался, не следует ли нам переодеть свою армию в белые туники с крылышками — чтобы максимально усилить положительный эффект от первого знакомства. К моему величайшему изумлению, он не стал смеяться, а задумчиво пробормотал, что, дескать, «звучит неплохо»… Доротея от советов воздержалась. Она нервно покусывала губы и вообще выглядела порядком ошарашенной: кажется, мои переговоры с небом произвели на нее неизгладимое впечатление — а ведь нам всем давным-давно следовало привыкнуть еще и не к таким чудесам! Торопиться с опубликованием результатов своих изысканий я не хотела. Я знала: времени у меня много. Впереди долгая старость — здоровая и работоспособная. Конечно, я не застрахована от несчастного случая или чего-то в этом роде, но от болезней меня защитит мощный иммунитет, а одряхления бояться нечего. — Если надо объяснять, то не надо объяснять, — повторила Вера формулировку, не вспомнить где вычитанную. И потом всё время молчала.

, чем была двадцать, сорок или, того паче, восемьдесят лет назад. Иначе, по-моему, и не может быть. Чего стоит человек, если, двигаясь по жизни, он становится хуже, слабее, неинтересней?]  Радикально короткая стрижка, кожаная летная куртка, узкие штаны и высокие ботинки на толстой подошве тоже не слишком соответствовали моим наивным представлениям об облике богов-Олимпийцев. На мой вкус, она была невероятно красива — впрочем, за такую внешность звание «мисс Вселенная» обычно не присуждают: ребята вроде меня, увы, никогда не становятся членами жюри. — Видите? Глазное яблоко не двигается. Движение век вызвано непроизвольным сокращением мускулов. Вы ведь знаете, что даже при полном параличе, в стопроцентно коматозном состоянии веки часто сохраняют подвижность. К удивительной, ни на кого не похожей, магически ускользающей потянулся трясущимися руками, будто умирающий от жажды к графину родниковой воды. Тонкое стекло дало трещину, вожделенная влага утекла между пальцев. Ее выпил другой. — Я сам не очень-то знаю, как ускользал от смерти. — Вздохнул Одиссей. — Афина не только угостила меня напитком бессмертных, она помогла мне переменить внешность.

— О'кей, не враг, так не враг. — Согласился я. — А кто ты, в таком случае? — В этот момент я наконец-то понял, что так насторожило меня в этом незнакомце: я был готов поклясться, что он — не из моего войска. Понятия не имею, откуда взялась такая уверенность: я с самого начала знал, что он не один из моих людей — просто знал, и все тут! К тому времени я уже знала, что мою любовь (про себя я употребляла именно это слово, безо всякой стыдливости) зовут полностью «Давид Каннегисер» и живет он на Садовой, наискосок от Юсуповского сада, вдвоем с отцом. Выследить Давида близ Второй гимназии после окончания занятий было нетрудно. Он выделялся среди остальных гимназистов, будто принц среди челяди — так мне, во всяком случае, казалось. — Как вы нашли это место? — спрашиваю я сиплым от натуги голосом. Особенная девушка даже плачет особенно. Слезы льются, но лицо не дергается, голос не дрожит. — Не «поведать», скорее уж попросить о помощи. — Вздохнул он. — Видишь ли, мне предстоит повидаться с Локи — с тем парнем, чье место ты почему-то занял, вопреки пророчествам, в свое время до смерти перепугавшим нашего общего одноглазого знакомца… Признаться, я боюсь этой встречи. Я столько столетий ускользал от смерти, но если она споется с этим могущественным божеством…

— Разумеется. — Флегматично кивнул Джинн. — Кстати, я могу оказать тебе такую же услугу, Владыка. Дюжина-другая гурий вполне поместится в твоей спальне. Мы повернули на Литейный. «Марсельеза» кончилась. Проходы во все улицы и переулки по правой стороне проспекта были перекрыты хмурыми матросами и красногвардейцами с винтовками в руках. Давид благовоспитанно внимает, на риторические вопросы вроде этого задумчиво сдвигает брови, а иногда, наоборот, приподнимает их в учтивом удивлении. Прямо юный лорд Фаунтлерой. Внизу толстая тетрадь и конверт. Наверху почти пусто, только лежит шелковый мешочек. В него Вера заглянула первым делом — и была разочарована. Какой-то высохший кусочек деревяшки или корешок. С другой стороны, если б не этот маленький казус, не получилось бы хорошего разговора с отцом Леонидом, отставным священником.

Истинный масштаб своих намерений Стас раскрывал перед Никой постепенно. Женщины боятся гигантизма, это в них инстинктивное, но в то же время ценят в мужчинах широту. — Не забывай, Вулкан: кто они, и кто мы! — Надменно сказала Афина. — Они — всего лишь мертвые люди… Выражение моего лица испугало маму. Она быстро открыла альбом на другой странице и показала: Лучше просто попробую выспаться. Чует мое сердце: пока наш приятель Мухаммед будет сидеть в ванной, мне прийдется пахать за двоих. А он будет плескаться еще тысячу лет, это как минимум… Вера, конечно, и раньше видела, что главная медсестра ее терпеть не может. Вечно говорит всякие вежливые гадости — это такое сугубо французское искусство хамить, не выходя из рамок изысканной учтивости. «Не угодно ли госпоже доктор объяснить мне, что она тут написала — это по-французски или по-русски?». «Госпожа доктор полагает, что это хорошая идея — хлопать дверью во время занятий по медитации?». За что старая злыдня ее невзлюбила? Вероятно, за то же, за что все старые злыдни не выносят молодых, красивых девушек.

— Антихрист — это термин из христианской религии? Ну да, припоминаю, кто-то вроде нашего Даджжала… Глупости какие! — Устало вздохнул мой собеседник. А потом с неподдельным интересом спросил: А потом я лег на спину, закрыл глаза и расслабился — я откуда-то знал, что мне не прийдется призывать ветер, на этот раз от меня требовалось только одно: НЕ МЕШАТЬ его прохладным потокам пронестись над моей головой, стирая остатки реальности, как пыль с подоконника… — А кто знает, какую власть над вами может получить смерть? — Насмешливо спросил я. — По крайней мере, я могу дать вам слово, что мои руны не предназначены ни для чего, кроме защиты. Я нечасто приношу клятвы, но ради вашего спокойствия могу снизойти и до этого. А вот что касается смерти — не думаю, что она станет давать вам хоть какие-то гарантии… И потом, если вы мне не верите — что ж, в таком случае, вы слишком поздно спохватились! Все вы видели в деле моих валькирий. Думаю, дюжина моих воинственных дев могла бы без особого труда справиться даже с Аресом! А ведь в доме каждого из вас теперь стоят на страже мои верные помощницы. Если бы я хотел учинить какое-нибудь злодейство, мне было бы достаточно шепнуть им словечко… — Слушай, а почему в твоем списке нет ни одного норвежского конунга? — Дворецкий, — шепчет мне Гурвич. — Это харбинское отделение, Соломон Гурвич. Я бы хотел… Что? Что?!

— Не стесняйся. Я слепой, а Бао привык жить в тайге и людьми не интересуется, ни женщинами, ни мужчинами. — Согласен. — Кивнул я. — А где твои родственнички? Уже появились? Потрескивает костер. Моему правому боку тепло, левому холодно. По крыше фанзы с шуршанием пробежал какой-то некрупный зверек — соболь или, может, куница. — Где Ван Ин? На вокзале он исчез. Домой не вернулся. Куда он отвез чемоданы? Не играй со Словом, Сандра Казначеева! Олимпийцы удивленно переглянулись и тут же принялись судачить: кто бы это мог быть?

— И это лишний раз доказывает, что я — обыкновенный человек… по крайней мере, был им не так давно. — Печально усмехнулся я, вспомнив свой последний визит к стоматологу — не так уж давно это было, если измерять время с помощью часов и настенных календарей! Я решительно отогнал сие омерзительное воспоминание — только этого мне не хватало! — и попросил Афину: — А, это ты. — С облегчением улыбнулся я. — Ты имеешь в виду «смертиков»? — «Она»? — Удивленно уточнил я. — А разве Сфинкс женского пола? — Князь Влад даже великодушно решил подарить тебе свой гроб, если ты не оживешь! — Нервно хихикая сообщила Доротея. Она явно хотела закурить, но дрожащие пальцы никак не могли управиться с зажигалкой. — Лучшие из мужчин любят человечество, но не очень умеют любить одного человека, а лучшие из женщин человечеством не очень интересуются, зато одного человека умеют любить очень сильно — вот первая причина, по которой я соглашаюсь тебе помочь, а вторая причина состоит в том, что очень трудно найти помощника, который не сойдет ума, увидев столько золота, ты же от этого не свихнешься, потому что ты и так уже повредилась в рассудке из-за любви, и я знаю, что ты возьмешь столько, сколько нужно для выкупа, остального же золота не тронешь и оставишь его мне, а мне оно очень пригодится для одной отличной вещи, которую я давно хочу устроить. Есть еще и третья причина: я слеп и без надежного помощника попасть туда, где лежит золото, и потом привезти его сюда, мне было бы очень трудно и даже невозможно, так что я давно уже жду, не повстречается ли мне подходящий человек, и вот сегодня ты пришла, я понял твою масть и ты мне подходишь. — Вдруг он оживляется. — Но ты, наверное, хочешь узнать, что это за отличная вещь, для которой мне необходимы очень большие деньги?

— Завтра, — сказала она, прикинув, что может быть, удастся попасть на прием прямо утром — у Веры завелись хорошие знакомые в университетской клинике. — Излишества опасны для здоровья. — Мне нужен чокнутый старичок, — продолжила латышка с поразительным бесстыдством. — Слишком хорошие деньги. Понимаете, что я имею в виду? — Я кивнул, и он продолжил: — Ну, если тебе нравится так думать — на здоровье. — Упрямо сказал Петр. Дамы и господа, вы только вдумайтесь! Получается, что титанические усилия, которые наша цивилизация расходует на социальный и научный прогресс, фактически приводят к постоянному увеличению альцгеймерной популяции! Если сидеть сложа руки, наша цивилизация уже в двадцать первом веке рискует превратиться в огромный дом престарелых, где будут жить только выжившие из ума старики и обслуживающий их персонал, причем процент первых будет постоянно расти, а вторых сокращаться.

— Мы все с ним отправимся. — Мне показалось, что голос Зевса звучит откуда-то сверху, хотя он по-прежнему сидел рядом с нами. Что тут началось! Повскакивали все — и «черные», и «красные». Первые устроили мне овацию, вторые ревели от бешенства и негодования. — Ничего страшного, Владыка. — Неожиданно улыбнулся джинн. — Мои создания недолговечны, как полуденные облака, поэтому тебе не удастся встретить старость в доме, который я для тебя построю — разве что провести там грядущую ночь. Божена — беженка из Польши, добравшаяся до Франции кружным путем, через Скандинавию, только для того, чтобы снова оказаться под немцем. Это была полная, немолодая тетка с расстроенными нервами и склочным характером. Давид никогда ее не видел, но постоянно выслушивал мои жалобы, и для него Божена служила излюбленным предметом для шуток. — Значит, ты согласен на сделку? — Обрадовалась Афина.

«Я не в коме! Я вас слышу!» — хочу крикнуть я, но не могу пошевелить ни единым мускулом. Голосовые связки мне не подчиняются. Восемь часов. Утро, кажется, солнечное, но наши окна всегда в тени дома напротив. Я ненавижу этот узкий кривой переулок. Он похож на старческую вену, по которой едва проходит кровь. Летом здесь душно, в остальные времена года темно. Я всегда была настырной и целеустремленной. В ноябре я нашла Кропса. Он лежал вместе с еще десятком солдат в могиле — общей, но с персональной табличкой для каждого. Штабс-фельдфебеля ранило осколком авиабомбы во время отступления. Он умер в госпитале, не приходя в сознание, а пропавшим без вести был записан из-за неразберихи. — Скажи Мухаммеду, пусть поцелует на прощание своих гурий и вылезает из ванной. Колонны шли к Марсовому полю с девяти назначенных пунктов сбора. Уже очень давно не видела я такого количества

— Можешь себе представить, я тоже его не убивал. — Я сердито пожал плечами. — Даже если бы я вдруг решил поразмяться, я бы начал не с Диониса. — Верю. — Вздохнул я. — Но лучше уж увидеть это своими глазами, чтобы убедиться раз и навсегда. — Для курения? — Надменно переспросил Один. И решительно отрезал: — …поэтому делай упражнения, которым я тебя научу, и ни о чем не задумывайся, лишь бы только они вошли у тебя в привычку и стали естественной частью твоего дня, а к учебе можем приступить прямо сейчас, и если всю долгую дорогу через леса и горы до реки Мохэ, а потом обратно, ты тоже будешь упражняться, то я думаю, для основы этого хватит и дальше ты сможешь двигаться сама. — Кто-то должен. — Неохотно признал я. — Но почему именно этот твой любимчик?

Соседка, моя родственница по судьбе, разговаривает со своим московским знакомым. Я остановился, когда понял, что мне в лицо дует пронзительный холодный ветер, совершенно неуместный под этим знойным небом. Его ледяные порывы делали меня бесконечно счастливым — можно было подумать, что я родился только для того, чтобы однажды встретиться с этим невероятным северным ветром, лицом к лицу, и вот сбылось, наконец-то! «Вообще-то, чтобы извлечь мертвецов из их уютных могилок, требуется труба архангела. — Неожиданно подумал я. — А никакой трубы у меня нет, да и какой из меня трубач? Такой же хреновый, как и архангел!» Словно в ответ на мои идиотские размышления, откуда-то издалека донесся удивительно чистый звук — но не трубы, а саксофона, такое ни с чем не спутаешь! Странная мелодия, изорванная, мучительная, и в то же время нечеловечески гармоничная звучала — не то в небесах, не то в моем сердце. В какой-то момент мне все-таки удалось увидеть тонкий, слегка ссутулившийся силуэт чернокожего музыканта. Кажется, его ноги не касались земли — впрочем, сказать что-то наверняка было невозможно: нас разделял не один десяток метров и прозрачная завеса, сотканная из невыносимо яркого солнечного света и мириадов песчинок, растревоженных ветром. «Хорошо, если это и есть покойный Чарли Паркер — как раз по нему занятие!» — Весело подумал я. Но гипнотические звуки его саксофона быстро разогнали мои глупые мысли, так что больше некому было ломать голову, пытаясь установить личность этого невероятного «архангела». Рядом, в полуметре, ровно дышит Пятница. Он неподвижен, но здоровые мышцы не могут находиться в тотальном покое, и стул чуть-чуть поскрипывает. Из Якеши я отправила телеграмму: «Груз получен, жду подтверждения договоренности и инструкций. Сандра». Через час, как и в тот раз, пришел ответ: «Вас встретят в Затоне. Никаких отклонений от маршрута и посторонних контактов. При нарушении сделка отменяется с штрафными санкциями. Чао Фэн». Судя по тексту, в шайке должен быть кто-то русский или в совершенстве владеющий русским языком. Скорее всего человек Лаецкого, если не он сам. Но Лаецкий — это потом. Сначала нужно освободить Давида. Но от кошки, сигающей под колеса, никаким аутотренингом не убережешься. Сердце судорожно качнуло кровь, она понеслась по артериям с удвоенной скоростью, в голове завибрировал, загудел взбесившийся кран. Самое опасное — усугубить потрясение страхом.

— Ну, и какого рода «странные вещи» творятся в моем доме? Мама пугалась, причитала, рыдала вместе со мной. Но, как ни странно, именно она дала дельный совет. — А ведь ты только что вернул мне мой собственный совет. — Улыбнулся Мухаммед. — То же самое я сказал тебе, когда ты… — Глупый симулякр! — сердито сказал он и топнул ногой. Он улыбается. В жизни не видывала более отвратительной улыбки.

Подъем, спуск, ледяные брызги ручья, снова подъем, снова спуск, поиск переправы, и так тысячу раз. Мазь от комаров, видно, была рассчитана на деликатных пригородных инсектов, потому что лесные кровососы ее игнорировали. Не очень-то помогал и накомарник: во-первых, в нем было душно, а кроме того всегда находились пролазливые твари, умудрявшиеся проникнуть под сетку. Причесываясь по утрам, я перестала смотреться в зеркало, чтоб не видеть своей опухшей от укусов физиономии. А вот Иван Иванович насекомых внимания не удостаивал. В первый день они облепили ему лицо, а он их даже не сгонял. Потом банковский дом, оставшийся без хозяйского присмотра, лопнул. Еще год мы проживали всё, что имели: виллу в Ментоне, рубины, квартиру на авеню Рапп. Наконец однажды — к тому времени мы уже переехали в скромный трехкомнатный мезонин близ Люксембургского сада — Давид, комично разведя руками, объявил: «Представляешь, они сказали, что мой счет пуст. Вероятно, мне придется пойти работать». То лето тоже выдалось необычайно знойным — даже для Маньчжурии. Солнце раскалило тротуары, мостовые и крыши. В нашем палисаднике, несмотря на поливку, засохли все мамины цветы. Много дней не было ни дождинки, ни облачка, и Харбин весь клубился маревом, весь сверкал на солнце, словно начищенный самовар. — Ничего кроме очередной записки от Афины. — Флегматично сказал он. — Кажется, она окончательно решила, что из меня может получиться неплохой почтальон… — Да. Слева раньше была конюшня. Справа жили слуги. Но, как вы увидите, теперь там гораздо комфортабельней, чем в главном здании. Гостей поселили во флигели, потому что там нет лестниц. Все двери, как у нас называется, в rez-de-jardin, то есть на уровне сада. Jardin[4], кстати, тоже есть. С задней стороны к каждой квартире прилегает свой палисадник. Кто хочет, ухаживает за ним сам. Если нет желания, это сделает садовник.

В аэропорту «Шарль де Голль», в автопрокате, Веру ждала заказанная Берзиным (ну, не самим, естественно, — секретаршей) машина. Попроще, чем фондовская, но тоже очень хорошая. Автомат, климат-контроль, навигатор (по-французски «жэ-пэ-эс»). Хунхузы не носят кепи! Все они были одеты по-китайски: в куртки, круглые шапочки, а главарь — в темный френч, какие носят важные маньчжурские начальники. — Он носит зеленые одежды? — Настойчиво уточнила она. Я кивнул, валькирии встревоженно переглянулись. — Надеюсь, Один никогда не узнает, что я зашел к тебе прежде, чем появиться у них! — С улыбкой сказал Одиссей. — Впрочем, он сам виноват: его крылатый конь сбросил меня в нескольких милях отсюда и исчез… Не могу сказать, что я действительно обиделся, но решил сначала навестить тебя: просто потому, что это по дороге! — Не продолжай, гость. Ты слишком хороший скальд! Если ты произнесешь еще несколько слов, я, чего доброго, сам почувствую этот проклятый вкус…

— Господа святые, просьба явиться в мой кабинет на закате. Форма одежды парадная. — Ну да, а друзья этого бедняги, невовремя оказавшегося рядом с тобой, недоумевают: Но жалко тратить последние минуты на разговоры про войну и политику. Ах, если б он хотя бы на прощанье сказал мне что-нибудь нежное. Я хранила бы эти слова в памяти, как главную, как единственную драгоценность моей несчастной жизни. (Она выходит. Бежит по ступенькам. Двор, подворотня, улица. Свежий воздух, солнечный свет. «Всё будет хорошо, я тебе это обещаю».)  — Работа. — Я пожал плечами. — Работа, которую можно сделать за короткий промежуток времени, в перерыве между основными занятиями, получить деньги и смыться — прежде, чем в построенном тобой доме начнет рушиться потолок.

Остолбенев, смотрела я на киоски и витрины, на невиданное чудо — неоновые рекламы. Привокзальная площадь имела совершенно заграничный вид — не хуже, чем Вена или Будапешт, которые я, правда, видела лишь на картинках. Но самое удивительное, что повсюду слышалась только русская речь и виднелись только русские лица! Хотя нет, лица изредка попадались и китайские — носильщики, чистильщики обуви, рикши, — однако и они кричали, предлагая свои услуги, исключительно по-русски. — Хоть мы с тобой встречаемся впервые, но ты не первая встречная, — с видимым удовольствием начинает объяснять старик, — в том смысле, что женщин, подобных тебе, встретишь нечасто, и я лично давно таких не встречал, потому что лучших женщин, как и лучших мужчин, на свете немного, да их и не может быть много — иначе Добро одержало бы победу над Злом, и жизнь бы остановилась. Мангуст рассказывает о результатах очередной проверки состояния моего здоровья. Он, помимо прочего, еще и мой домашний врач — сам когда-то на этом настоял, потому что я слишком ценна для науки, беречь меня его священный долг и прочее. В начале года он заставлял меня пройти полный курс обследований и сдать все возможные анализы. Я подчинялась. Меня даже трогала такая заботливость. Я хихикаю, но не очень уверенно, потому что лицо Ивана Ивановича невозмутимо и я не сразу понимаю, что он пошутил. Или не пошутил? — Знаю. — Буркнул я. — Тем не менее, «только не сегодня» — это до сих пор моя любимая фраза. Так что не обессудь, дружище: вечер воспоминаний откладывается. Лучше пойди, прогуляйся среди наших новых приятелей, как и собирался. Может быть, судьба действительно потрудится свести тебя с кем-то стоящим.

— Не думаю, что мне еще когда-нибудь доведется встретить путника и загадать ему хоть одну загадку. — Голос Сфинкса показался мне бесконечно усталым. — В этой пустыне и раньше было не слишком-то людно, а уж теперь… Я сдергиваю накомарник. Плевать на кровососов, мне от возбуждения не хватает воздуха. Он грубо схватил меня за кисть, и мы побежали в том же направлении, куда все. Давид всё оглядывался на выстрелы, дергал мою руку и прикрикивал: «Да живее ты!» — Сама не догадываешься? Для того, чтобы попасть в мир мертвых, нужно просто умереть самому. — Хмыкнул я. — Я уже не раз ходил этим путем — и всякий раз возвращался. Но я не настаиваю на своем предложении. — Вопрос не ко мне. — Улыбнулся я. — Максимум, что я могу тебе сказать: поживем — увидим…

Московская квартира и загородный дом были проданы, деньги переведены на счет, завещанный Фонду поддержки молодых ученых. Перед тем, как «удалиться от мира», Клим аккуратно завершил земные дела, сделал все нужные распоряжения. Себе оставил небольшой портфель — для развлечения, чтоб мозги не скучали. Но и эти акции были завещаны Фонду. Сыну с дочерью (они были двойняшки) после смерти родителей достанутся только личные вещи, на память. Сомнения ее действительно мучили уже давно, но сейчас, под влиянием раздражения, картина вдруг стала предельно ясной, и сами собой нашлись точные слова. Единственное, что могли сделать Хранители — предупредить своего хозяина о нашем визите. Оно и неплохо: во всяком случае, нам не пришлось силой поднимать его с ложа! Беседа была ни к чему. За минувший год Вера стала взрослой. Не в Немолодая полная женщина, тоже в голубой куртке, с табличкой «МАРИНА» на груди, стояла в дверях, дружелюбно улыбалась.

Заржал, обнажив желтые, плохие зубы. Воспользовавшись тем, что Шарпантье завел с Долорес Ивановной разговор о каких-то медикаментах, потянул Веру в сторону. — Я хорошо смазал их жиром тигра. Не знаю, помогает ли он обрести храбрость, но от прения и плесени это средство очень хорошее и к тому же долговечное. А сколько там мешков? — Не беспокойтесь, — говорю я. — Вечером я к вам приду. Словно соглашаясь с ней, Аид громко захрапел, зарываясь в песок, как кутаются в одеяло. Я кивнул и пошел прочь. Любое место, навсегда покинутое обитателями — неприглядное зрелище, даже если это обитель смерти, из которой ушли мертвецы… — Дело не в моей гордости. Просто в отличие от вас я хорошо знаю, как и когда умру. — Мягко сказал Один. — Мне это было предсказано, а вам — нет.

Я очень хорошо разбираюсь в фокусах памяти. Эта тема входила в предмет моих исследований. Поэтому механизм феноменального обострения и принципиального реструктурирования памяти в мозге, утратившем ряд своих обычных функций, мне известен. — И что вы сделали с этим храмом? Это был самый крутой кошмар в моей жизни! — А богинь? — Лукаво спросила она. — Например, сероглазых богинь. Я же видела, как ты пялился на Афину — тоже мне, роковая страсть! Превращение плейбоя в вождя было подобно чуду. Мой маньчжурский принц забросил дебоши, вылечился от опиумной зависимости, собрал вокруг себя сторонников отца и сделал выбор, на который никак не мог решиться его родитель. В смерти Старого Маршала Чжан Сюэлян обвинил японцев. Двоих сановников из числа своих приближенных, японских агентов влияния, он велел расстрелять прямо у себя во дворце, после банкета. И весь огромный Китай обратил взоры на молодого предводителя, обладавшего столь редким для политиков этой страны даром — решительностью. А потом я — невменяемый, оплеванный тьмой, но все еще живой, несмотря ни на что — оказался совсем рядом с пятном тьмы, которое было пастью Змея. Она больше не пугала и не завораживала меня — наверное, просто потому, что я слишком устал, и к тому же успел привыкнуть к факту ее существования, принять ее как малоприятный, но вполне обыденный фрагмент реальности. Я не раздумывая шагнул вперед — это не было осознанным решением, просто я даже не успел подумать о том, что можно притормозить — и только сейчас с изумлением понял, что за моей спиной полным-полно желающих повторить мой нечаянный подвиг: мои спутники, мои невезучие ландскнехты, которым я с самого начала не сулил никакого жалования и даже не обещал отдать им Вечность на разграбление, мои «мертвые духом», ненадолго восставшие из своих могил, мои бессмертные герои и перепуганные дети — черт бы их побрал! — слишком серьезно отнеслись к нелепому приказу своего непутевого полководца, безвкусному лирическому восклицанию, неуместной цитате: «кто любит меня, за мной!» Их можно понять: вообще-то, в этой фразе действительно есть что-то неотразимое!..

Кино «Бегущая по волнам» Вера, положим, тоже когда-то видела. В детстве, по телевизору. Средненький фильм советско-болгарского производства, снятый лет сорок назад. На любимое кино для латышской красотки двадцать первого века никак не тянет. Равно как и писатель Грин маловероятен в роли любимого Валдиного автора. Честно говоря, непохоже, что она вообще из разряда читательниц. За всё время Вера ее ни разу не видела с книжкой, ни на каком языке. — Навещу. — Кивнул Одиссей. — Что ж, надежда — это не так уж много, но лучше, чем ничего… Скажи, а кем ты был прежде? Иногда мне кажется, что мы уже встречались… Иван Иванович разбудил меня ночью, без единого слова. Тронул за плечо, я вскинулась. Не сразу сообразила, где я и что происходит. Но я не дура, я вижу, что ничего этого говорить не нужно. «Мое сердце разбито, теперь я знаю, что это не просто слова», думаю я. Самая ужасная мука — когда хочешь отдать самое дорогое, что у тебя есть — — Так ты не сердишься, что я замолвил словечко за Теневиков? — С облегчением спросил Джинн. — В свое время они дали мне приют в своем пустынном Мире, и это было лучше чем ничего…

Я вспоминаю кое-что из университетского факультатива по психологии, которой интересовалась как наукой, необходимой для будущей общественно-политической деятельности. Чтобы человек лучше раскрылся, лучше на время отойти от темы разговора, особенно если собеседнику хорошо понятна направленность вашего интереса и он может заранее предугадывать ваши вопросы. Наше путешествие на север продолжалось. Я не вел счет дням и не утруждал себя составлением перечня событий. Кто бы мог подумать: я был спокоен и почти счастлив… и самое главное: я больше ничего не боялся! Я даже не спешил на свидание к Афине — не потому, что мне этого не хотелось, просто знал, что время еще не пришло: в моем сердце появился какой-то загадочный таймер, возможно — просто старинные песочные часы, и я с ленивым любопытством наблюдал, как золотистые крупицы одна за другой оседают в нижней половине этого невидимого прибора. Границы открылись, доступ к швейцарскому сейфу возобновился, ничто не ограничивало моей свободы. За мамой ухаживали круглосуточные сиделки. На случай, если я не вернулась бы из путешествия, у нотариуса оставлены все нужные распоряжения. — А с кем, в таком случае, сражаются мудрецы? — С невеселой усмешкой поинтересовался я. Вошла медсестра, сменив предыдущую. Сказала пару слов Пятнице — просто так, со скуки, не ожидая, что он ответит. Он и не ответил.

— Сегодня вторник, — говорит он. — Рукавчик закатите. Да, кстати, если я что-то и вспомнил, так это ответ на твою дурацкую загадку. Когда-то я действительно носился с этой глупой шуткой, даже тебе пришлось ее выслушать. Ну и вкус у меня был, нечего сказать! Полагается ответить, что особенно повезло тому, кто стоит вторым в этом ряду, поскольку помимо всего прочего он может возложить свои руки на чресла того, кто стоит впереди… Когда-то я действительно считал, что это очень смешно — это надо же! — Да уж, действительно… Я так устала, что даже не буду с тобой ссориться. — Вздохнула Афина. — Но больше не надо этих дурацких комплиментов, ладно? Где  состоится беседа не менее важно, нежели конкретное ее содержание. Нужно отвести Жабу в палату к Мадам. Это передаст главный мессидж лучше, чем любые объяснения, и можно будет обойтись без пафоса. — О, и ты здесь, Один? Приветствую тебя. Начинаю думать, что произошло нечто серьезное, если уж и ты ко мне пожаловал. — Зевс усердно старался быть вежливым.

— Значит, мы погибли, — прерываю я монотонную речь не ко времени расфилософствовавшегося говоруна. Я оговорилась, хотела сказать «Он погиб», но поправляться не стала — тем более, это правда. Я тоже погибла, без Давида мне не жить. Я тут же подумал, что наконец-то раскрыл тайну северного сияния: наверняка джинны очень любят на досуге собираться в полярных широтах, травить анекдоты и ржать до потери пульса! — Я пришел сам, — говорит он очень тихо, чтоб слышала только я. — Мне сказали, что ты не вернулась домой, и я понял, где тебя нужно искать. Прости меня, что я тебя ни о чем не расспросил и дал тебе уйти, я должен был сообразить, что ты поспешишь встретиться с этим человеком, и я должен был догадаться, что он тебя обманет. Я кругом виноват. Сам не понимаю людей, в которых искра Жизнесвета совсем угасла, и тебя этому не научил… Особое значение Стас придавал рифме, вкладывая в этот термин свой собственный смысл. — Маловато вас что-то! — Удивленно сказал я. — Я-то думал…

— Нет проблем, босс! — С чудовищным акцентом типичного нью-йоркского таксиста пробасил он. На его огромной голове тут же появилась чудовищная форменная фуражка, которая, впрочем, сразу же исчезла. Мы с Одиссеем расхохотались от неожиданности. Не успев досмеяться, он исчез — вот это, я понимаю, быстрое обслуживание! — Сам еще не знаю. — Он уселся прямо на пороге — где стоял, там и сел. — Для начала, я должен извиниться перед Афиной: сегодня я отправил в космос ее дядюшку… — А мы идем на север. И повернуть назад мне вряд ли удастся, даже если очень захочется: что-то тянет меня на этот проклятый север, как магнит, я даже храм этого чертова Сетха не смог объехать — да ты и сам все знаешь! У меня действительно имелась проблема — всего одна, но мне казалось, что ее надо уладить как можно скорее. Все эти религиозные секты, о которых рассказывал Анатоль… Смех смехом, но было в них что-то катастрофически не правильное! Пока я пил изумительный чай с сильным привкусом кислых зеленых яблок, я понял, в чем дело. — Потом — по обстоятельствам… Может быть тебе прийдется отправиться в Медину, чтобы призвать Мухаммеда, наступив на его могилу, а может быть он сам тебя найдет…

Интересно, эта черная дыра выходит прямо наружу? В одну из тех труб, которые торчат на крыше? — Тогда уже и жить останется всего ничего. Не успеешь оглянуться — старость. — Уверен, что ты действительно вполне способен разрушить то, что осталось от этого прекрасного мира — скорее всего, случайно, или нечаянно, или просто «под настроение», как ты сам выразился. — Серьезно кивнул Один. И насмешливо добавил: Сабуров улыбается — обаятельно, немного смущенно. «Милый, — думаю я. — Серьезный, масштабный и очень милый. Ну почему я такая дура?» Нужно встретить смерть так, чтобы последней мыслью была мысль о Давиде, и тогда я непременно увижу его по ту сторону.

В общем, отвела она его к мадам. Сказал он Эмэну два раза «бонжур», ответа не дождался. Когда Вера объяснила, что это аутист и мешать им не будет, Берзин покрутил пальцем у виска — не на аутиста, а на Веру. Одним словом, я планировала начать это утро с хорошего скандала — чтобы ему больше никогда в жизни не пришло в голову, что на моей амбе можно мирно отсыпаться после нескольких лет непрерывного кутежа… — Она печально усмехнулась: Меня разбудило невесомое прикосновение Джинна. Судя по всему, мне удалось проспать совсем немного: так скверно я себя давно не чувствовал! Я нетерпеливо помотал головой и вопросительно уставился на него. Жар бросается мне в лицо. Сразу исчезает желание дразнить, задирать, провоцировать.

Полчаса, не меньше. Но это пустяки. — Великодушно отозвался Джинн, растворяясь в темноте за моей спиной. — Умница. А это что такое в ложке? Неужели еще одна мышка? Как удачно ты сегодня поохотилась. Давай ее скорей проглотим, пока не сбежала! — Он давно не заглядывал, хоть и обещал. Думаю, он уже далеко — да и что ему до нас?… Не устаю поражаться, до чего же цепка память тела. Оно хочет потянуться со сна, повернуть голову, вздохнуть полной грудью — и никак не может смириться с тем, что ничего этого больше не будет. Но потом включается мозг, приказывает панике угомониться. Всё нормально, всё как всегда. И тут начинается настоящее пробуждение — не такое, как у нормальных людей. «Не выдумывай, Коробейщикова, — одернула себя Вера, стоя перед зеркалом. — У каждого из них своя жизнь и своя правда. Ты должна их жалеть, потому что они старые и скоро умрут».

Заботливый Джинн протянул мне чашечку с кофе. Я обрадовался, вдохнул его густой аромат и с удивлением отодвинул чашку. Потом мы дружно умолкли и принялись ждать, когда вся наша армия пройдет мимо. Это продолжалось почти целую вечность, но мы не так уж и торопились, если честно… — Тигрица и должна быть с хвостиком. — Он смеется. Оказывается, на события, происходящие не в прошлом, а в данный момент, Иван Иванович может реагировать и настоящим смехом, а не тенью смеха. — Я называю тебя маленькой, потому что ты пока еще растешь. — Мне как раз очень хотелось спросить, где ты пропадал. — Кивнул Марлон Брандо, слегка пригибаясь, чтобы войти в древнее строение. Один последовал за ним, согнувшись чуть ли не вдвое. Внутри помещения было гораздо светлее: здесь горели немногочисленные, но яркие факелы. Я увидел неровные каменные ступеньки, ведущие вниз: судя по всему, маленький храм был не жильем, а чем-то вроде холла — всего лишь входом в просторное подземелье. Мои новые знакомцы торопливо спускались вниз, игрушечный пес вприпрыжку следовал за ними, отчаянно мотая здоровенными ушами. С тех пор он так и жил, между двумя пугалами — одно в персональной палате на третьем этаже, другое в КАНТУ на первом. И каждый новый день приближал Люка к более или менее неизбежному финалу…

— Стакан не нужен, да? — Можно было подумать, что этот потрясающий тип имел счастливую возможность лет триста прожить со мной под одной крышей и защитить докторскую диссертацию о моих многочисленных мелких привычках. — Так даже лучше. — Авторитетно заметил Джинн. — Обернись назад, Владыка. Оказывается, надежда у меня все-таки была. Что он ответит на мое чувство — не из благодарности, а потому что поймет, как сильно я его люблю. Так я делаю первый шаг на пути, который сделал меня тем, что я есть. Слава никогда не здоровался, считал эти формальности сотрясением воздуха. Судя по ацтекской маске на стене, говорил он из своего кабинета. Сидел в белой рубашке с распущенным галстуком, без пиджака.

Вера направила луч вверх. Сверху не пробивалось ни пятнышка света. Наверное, дымоход на чердаке делал изгиб. Шмыгнула на улицу через черную лестницу, только меня и видели. — Лёвушка не жалкий, — ответила мать, распрямившись и глядя на меня мокрыми, изумленными глазами. — Он сделал это нарочно. Ради нас. — А какие дела ты называешь «своими»? — С любопытством спросила она. К тому времени я все-таки додумался каждый вечер окружать себя несколькими кольцами вооруженной охраны. Я, разумеется не верил, что эти ребята смогут меня защитить, в случае чего, но здорово надеялся, что у них хватит гениальности поднять шум, если к моему костру попрется какой-нибудь подозрительный незнакомец: мне надоело каждую ночь прислушиваться к тихому шелесту ветра, заплутавшего среди песчаных дюн и гадать, когда объявятся Кецалькоатль и компания: сегодня, или когда-нибудь потом…

Ночь принесла с собой тревогу — во всяком случае, мне опять не спалось. Я не мигая пялился на пламя костра, хотя знал наверняка, что Локи там не появится. Уж он-то был не из тех ребят, которые имеют дурную привычку возвращаться после того, как их губы произнесли слово «прощай». Я мог спорить на что угодно, что Локи больше никогда не возникнет в моей жизни — разве что я сам сверну дюжину-другую гор, чтобы еще раз перекинуться с ним парой словечек! Тем не менее, я продолжал смотреть на огонь — словно действительно верил, что теперь все мои гости будут входить именно через эту дверь… Ага, как бы не так! Первым открылся все тот же Хагал, грозный знак небесного града — именно эту руну я вытащил из мешочка за несколько минут до того, как Афина пришла, чтобы сообщить мне о смерти бедняги Диониса. Хагал по-прежнему сулил нам «очищающее разрушение» и «перемену участи». Два дня назад это обещание почти восхитило меня, но сегодня я не испытывал прежней радости: я уже знал, какого рода эти самые перемены, и пока они мне не слишком нравились. — Тем лучше. — Кивнул я. — Кстати, я должен сказать тебе спасибо за то, что ты их позвал. — «Ходить их путями»? — Изумленно спросила она. — Неужели это возможно? Хунхузы. У нас в Маньчжурии детей пугали не Бабой-Ягой или серым волчком. «Придет хунхуз, утащит тебя за Сунгари», — говорили шалунам. Наверное, так же в древней Руси стращали малышей злым татарином или половцем.

— Уходите отсюда, чумазые, а не то я обрушу на ваши неразумные головы все пески Нубийской пустыни! Не мешайте мне подобающим образом расчленять брата моего, Осириса. — Грозно потребовал низкий глубокий голос. Он раздавался со всех сторон, и все же это был не хор, а один-единственный голос. — Хорошо, что ты соскучилась именно за газетами — в противном случае, на тебя могла бы свалиться толпа голых мужчин. — Рассмеялся я. А потом сочувственно добавил: — Понятия не имею. — Он пожал плечами. — Было темно, я только проснулся и едва успел сообразить, что происходит. Так что я его не разглядывал, я с ним дрался. Как ей сказать, чтоб без напускной бравады и в то же время без трагизма? Нельзя же допустить, чтобы повисла черная туча, которая отравит и испортит им обоим радость оставшихся дней? Нужно полноценно жить столько, сколько получится, и не цепенеть от неизбежного. Как найти правильные слова, правильный тон? Он исходил откуда-то сверху, так что в первое мгновение я изумленно решил, что моя лингвистическая консультация на сей раз потребовалась самому господу богу, который, оказывается, все-таки есть, и почему-то не знает элементарных вещей… Я поднял голову и моя нижняя челюсть медленно опустилась на грудь: передо мной стоял полупрозрачный великан — в нем было никак не меньше десяти метров роста. Бритый череп и развевающееся на ветру белоснежное одеяние делали его облик каким-то совсем уж неземным.

— Очень хочешь умереть прямо сейчас? — Спокойно спросила Афина. Я решил вмешаться в их беседу: Афина рассердилась не на шутку, но я не слишком верил, что она в силах исполнить свою угрозу. К тому же во мне разгорелось любопытство. (Слава богу, тут Сандра разинула рот и наконец заткнулась. Какое-то время я могу внимать рассказу Ивана Ивановича беспрепятственно.)  — Я замолчал, представил себе толпы взрослых людей, совершенно серьезно твердящих перед сном мое драгоценное имя, и резко заключил: вчерашним днем , она жадно смотрит только в будущее. Отец заботил меня не более, чем слежавшийся прошлогодний снег, по которому он совершал свои стариковские прогулки. Название пусть будет берзинское. «Счастливый корабль» — чем плохо?

— Делай как знаешь. — Кивнул я. — Можешь оставить щит себе: это подарок, а не прокат бытовой техники… Не хочу связывать тебя никакими обязательствами, но мне тоже чертовски интересно узнать, что за зверь этот самый Локи, и с чем его едят. Может, завернешь ко мне на обратном пути, расскажешь? — Мне и правда хотелось получить хоть какую-то информацию о Локи. Как-то я угробил несколько часов, чтобы убедиться, что волшебный телевизор Джинна не способен показать мне кадры его занимательной жизни. — Напрасно ты не выполнил их просьбу. — Вздохнул он. — До сих пор тени умерших в тех немногочисленных Мирах, где у живых существ есть тени, всегда считались их законной добычей… Утром за завтраком Мухаммед выглядел неважно. Я косился на него с некоторым злорадством, как убежденный трезвенник взирает на ближнего, изнемогающего от зверского похмелья. Впрочем, сегодня пророк внимательно выслушал мой деловой бред, посвященный организации грядущего апокалипсиса. Спросонья башка у Эдика варила как-то неотчетливо. И, кажется, вчера крепко перегрузился. Шарики не цепляются за ролики. Никак не вспомнить, чего это он поперся в Прибалтику зимой? Я тут же подхожу к нему. Нельзя терять времени. Сколько его у меня — три минуты, пять?

— Суровые северные нравы! Можно подумать, нужна мне их любовь… — Арес чуть не лопнул от злости. — Никто не знает. — Задумчиво сказала Афина. — Может быть, мертвецам не нравится сгорать — даже в твоем волшебном огне, просто мы не слышим их протестов… Миллионы человек вокруг меня молчали, затаив дыхание. Их молчание не было ни гневным, ни испуганным — это обнадеживало. Мне даже показалось, что в конце моего «большого откровения» по толпе пробежал тихий вздох облегчения, всколыхнувший неподвижные лица людей, как полуденный ветерок сухую траву. А потом я понял, что все они ужасно хотят спросить у меня: «ладно, шеф, положим, ты действительно не „большой папочка“, но скажи: что нам теперь делать?» — даже не так, на самом деле, каждый из них хотел спросить: «что теперь делать МНЕ?» Но зарока не нарушил. На глаза Нике не показался. Пробрался вечером в парк, засел там с мощным биноклем, чисто агент Джек Бауэр. Вспомнил дачное детство — влез на дуб, как раз напротив ее окон. Занавесок там не было, зачем они на третьем этаже? — …Как они жить — это лучше сразу откинуться, — говорила Вера. — Заживо себя похоронить и отпевание устроить. Лично я считаю, что мне повезло. Ни одной минутки зря не трачу. Сколько мне на роду жизни отпущено, вся будет моя.

К моим ногам лег щит из какого-то неизвестного мне светлого металла. К нему был накрепко привязан длинный кожаный шнур. Второй конец шнура деловито елозил по песку. Можно было подумать, что этот шнур — щупальце живого существа, которое пытается освоиться в незнакомой обстановке. Я поднял щит и недовольно поморщился. — Что за странные твари с косами шныряют среди нас, Макс? — Анатоль подошел ко мне так бесшумно, что я вздрогнул от звука его голоса. — Они молотят какую-то дикую чушь. Гурии тем временем попытались всучить нам кальяны. Мухаммед, разумеется, с восхищением принял подношение. Я покачал головой: честно говоря, у меня сейчас не хватило бы сил, чтобы получить удовольствие от самого обыкновенного перекура, какой уж там кальян! Один повертел подношение в руках, решительно откусил мундштук и вопросительно посмотрел на меня — дескать, что дальше? Я неудержимо расхохотался, Один тут же вспомнил, какой он великий герой, и скорчил зверскую рожу. — Ты и сам знаешь ответ. А если не знаешь, спроси свои руны! — Сердито прошептала она. И закончила, чуть не плача: — Вот оно что… Ладно, я дам тебе четверых валькирий и прикажу им помогать тебе во всем. — Согласился я. — Не думал, что ты решишься…

— Таких, как ты — в первую очередь. Мой тебе совет: когда прийдешь ко мне в гости, постарайся выглядеть хоть немного приличнее. Что случилось с твоей прической, дорогуша? В Вологодской области, на лесном озере, есть заброшенный монастырь, давно уже присмотренный волонтерами. Экология там фантастическая, есть дорога, правда, нуждающаяся в ремонте. Своей вытянутой формой островок действительно похож на корабль. Судьба у монастыря была трудная. Примерно такая же, как у всей страны. Там долго была тюрьма для врагов народа. Потом стационар для тяжелых психических. Последние лет двадцать — ничего, запустение. Оно и к лучшему. После тюрьмы и скорбного дома, как после выброса радиации, должно пройти время. Чтобы скверное излучение рассосалось. — Ну да, я пришла к вам искать защиту. — Удрученно сказала она. — Можешь ликовать, сын Кроноса. Сегодня у тебя великий день: Геката просит тебя о помощи. Сняла бандану, тряхнула головой — стала похожа на дикобраза. — Вы так и не объяснили мне, что это за «великан Сурт» такой. — Жалобно заметил Дионис. — И откуда он взялся? И почему ты, Один, выглядишь, так, словно твоя жизнь уже закончилась, а Паллада сияет, как новенький щит из кузницы Вулкана?

Морщины, седины, артритические пальцы, коричневые пятна на коже — все те атрибуты старости, которые обычным людям кажутся некрасивыми или даже отталкивающими, — Веру буквально завораживали. Далеко не сразу она догадалась, в чем причина этой обсессии. Всё, конечно, объяснялось очень просто. Она знала, что сама такой никогда не будет. Ее интриговала и манила недостижимость. Это была не зависть, скорее жадное любопытство. — Знаю, мне уже кто-то об этом говорил… Зато безлюдных мест видимо-невидимо, особенно в последнее время. — Я пожал плечами. — Главное, чтобы на нас никто не пялился, правда? — Особенно накануне конца света. — С неподражаемым сарказмом заметила Доротея. — Как же, как же… Когда-нибудь, после ее отъезда, следующий жилец, возможно, захочет разжечь огонь, а до того времени камин никому не понадобится. — Ничего странного, просто я обаятельный. — Фыркнул я. А потом постарался говорить серьезно, поскольку мне почему-то ужасно хотелось, чтобы Афина раз и навсегда поняла, что никакой я им не враг — мало ли чем я в настоящий момент занимаюсь! — Знаешь, я ведь не выбирал, на чьей стороне участвовать в этой дурацкой битве. Я даже не выбирал: играть в эту игру, или остаться в стороне. Все как-то само случилось. Меня никто не спрашивал. Даже еще хуже: меня вроде бы спросили — из вежливости! — но дали понять, что мое драгоценное мнение всем до фени. Вышло так, что мне пришлось возглавить армию ваших врагов, хотя я бы с удовольствием присоединился к вам…

— Нет. Один раз уступим, все начнут торговаться. Ищи триста тысяч. Не найдешь — через две недели пришлем палец. Если старик не очнется, пришлем тебе. Где ты живешь, знаем. А соберешь триста тысяч, дай знать. — Хотел бы я знать, где все остальные? — Кажется, Анатоль сделал те же выводы, что и я. — Где индийцы? Где, черт побери, китайцы? Их же должно быть не знаю уж сколько миллиардов! Где самураи, викинги и африканские вожди? — Если бы ты не разрушил храм, его хозяин наверняка захотел бы продолжить битву. — Заметил Джинн. Какое странное у него лицо. Будто ком пластилина, из которого можно вылепить что хочешь. Я вспоминаю слухи о том, что главарь городских хунхузов умеет менять внешность до неузнаваемости. В это легко поверить: в парике, с приклеенными бровями и ресницами этот человек, вероятно, может выдать себя за кого угодно. И все же мне кажется, что где-то я его уже видела. Но я сейчас не в том состоянии, чтоб рыться в памяти. — Видишь? — Требовательно спросил он. — Они гладкие, как в тот день, когда их извлекли из плодов.

В-третьих, я была свободна материально и эмоционально. Моя мать в последние месяцы своей жизни погрузилась в совершенно младенческое состояние, я ей стала уже не нужна, хватало сиделок. Качание на невидимых водах. Чередование Тьмы и Света, Голода и Сытости. Песня «Dodo, l’enfant do, l’enfant dormira peut-être».[21] А больше Ничего. — А что, хитроумному Одиссею удаются откровенные разговоры? — Усмехнулся я. По мне все камни напоминают лежащих буйволов. Я срываюсь, бегу вперед, чтобы попробовать их на ощупь. — По-моему, это и так ясно. — Наконец сказала она. — Они снова прийдут за твоей головой — и что ты тогда будешь делать?

— Сандра, Сашенька… Я никак не мог предположить… — лепечет он самым жалким образом. — Мы же с детства… Я никогда не смотрел на наши отношения в этом смысле… — Отхлебнула из своего стакана и принялась строчить. Это продолжалось часа два. Очередная глупая случайность? Как бы не так. Случайности кажутся глупыми только тому, кто сам глуп. — Отойди от меня, волчий корм! — Рявкнул я. — Да не мельтеши ты, пища серой опоры всадниц мрака! — Оружие? — Удивился я. — Оружие-то у меня есть, но у меня сейчас такой неприятный период жизни, когда мне не хочется с ним расставаться.

— Молодцы, ребята. — Нежно сказал я. — Можете ведь, если захотите! Когда-то, еще в Харбине, в советском журнале «Всемирный следопыт» я прочитала довольно дурацкий роман про ампутированную голову профессора Доуэля. Могла ли я подумать, что сама однажды попаду в примерно такой же комикс в качестве главного персонажа? Но мне хуже, чем Доуэлю. Голова профессора могла общаться с толковым ассистентом мимикой лица. Моего ассистента, увы, толковым не назовешь. И все же я должна с ним попрощаться, ведь он единственный, кто разделял со мной ни с чем не сравнимое одиночество. А что не оправдал надежд — что ж, не его вина. — Ладно, не хочешь говорить — не надо! — Обиженно буркнул я. — Мог бы позаботиться, чтобы я не умер от любопытства… Так мы можем добыть второй щит Змею для Одиссея? Человек вообще-то был странноватый. В толстых очках, с зачесанными назад жидкими волосами. Тонкой шее слишком широк воротник. — Значит, гораздо больше, чем у меня. — Вздохнул я. — Ладно, что-нибудь придумаем!

Что такое красавица? Это женщина без тайны, поскольку привлекательность красавицы понятна любому профану. Но разглядеть очарование в дурнушке способен только настоящий ценитель. Люк был щедро наделен этим талантом и очень им гордился. — Твоя правда, Один. — Улыбнулась Афина. Она-то была в восторге от моего предложения, да я и не сомневался на ее счет… — А кто вы? — Наконец-то до меня дошло, что этот парень не может быть простым официантом. Улисс действительно оказался легок на ногу: часа через два после заката он уже сидел у ног удобно расположившейся на ложе Афины и прилежно внимал ее речам. Я отмаргиваю ему ресницами: «Больше не могу. Силы кончились. Ухожу. Прощай».

— И как только забыл?!» Впрочем, какая-то часть меня ликовала: раз уж с запиской ничего не получилось, значит можно отправиться на свидание — просто, чтобы не оказаться законченным хамом. Я в очередной раз напомнил себе, какие пакости обычно случаются со слабоумным «Владыкой» по имени Макс, когда он начинает расслабляться и исполнять свои идиотские прихоти, но на сей раз не помогло даже это горькое лекарство… И всё, дело было сделано. С тем же успехом он мог приставить мне к затылку дуло пистолета и спустить курок. — Скорее бы! — Тихо сказала она. — Я скоро свихнусь от ожидания… Первые признаки распада личности у мамы начались года за полтора до войны. Она сделалась очень мнительной, раздражительной, капризной. Я думала, что она переволновалась из-за моей беременности, но с каждым месяцем круг маминых интересов сжимался всё уже. Она стала забывчива, ей было всё труднее управляться одной, пришлось поселить к ней помощницу по хозяйству, потом другую — долго они не выдерживали. С ужасом узнавала я знакомые симптомы: десять лет назад то же самое происходило с папой, а еще раньше с бабушкой. В этом я был ужасно похож на своего коллегу, Одина: я тоже ужасно боялся совпадений с каноническим описанием конца мира. Только для Одина «каноническим» было прорицание Вельвы, а для меня — видения сумрачного отшельника Иоанна. Вообще-то пока все было в порядке: я имел все основания полагать, что все-таки не являюсь «зверем, выходящим из бездны», или «космическим узурпатором», а обещанная «труба архангела» принадлежала чернокожему Чарли Паркеру, да и действовал я отнюдь не «во имя свое», а по просьбе этого неотразимого мультяшного красавчика, Аллаха… Но были там слова «в храме Божием сядет он как Бог, выдавая себя за Бога». Разумеется, ни за какого «бога» я себя не выдавал — и не собирался! — но мне очень не нравилось, что мои ребята справились с этой задачей и без моего участия.

— Ты ведь и сама знаешь, что говоришь ерунду, да? — Мягко спросил я. — Для этого мне сначала прийдется проснуться — далеко-далеко отсюда, а потом оседлать джиннов смерчик и вернуться к тебе. Я не могу ничего объяснить — ни тебе, ни даже себе самому… Просто сейчас я ЗНАЮ, что есть выход — выход, который устроит всех, представляешь?! — но пока понятия не имею, какие выводы мне следует сделать из этого бесценного знания, и какие действия предпринять… Есть только эта магическая фраза: «ушедшие с ветром», и она уносит меня все дальше — туда, где обитает надежда! Я зажмуриваюсь. Это мгновение нужно запомнить навсегда — полностью, до мельчайшей детали. Думаю, что мне еще не раз «заблагорассудится». Мне у вас нравится. — Ты не можешь есть? Интересно! — Афина разглядывала меня с откровенным любопытством, словно у меня только что появилась еще одна пара глаз и начала проклевываться третья.

— Веселитесь? Ну-ну… Впрочем, это не так плохо: наконец-то в моем доме хоть кто-то веселится! А то в последнее время здесь уже стены стонут от наших с Одином угрюмых рож… — Афина вернулась к нам в главе целой армии своих больших оживших игрушек — Любимцев, как она их называла. Эти трогательные мохнатые существа тут же принялись хлопотать, торопливо расставляя где попало многочисленные мисочки и кувшинчики. У меня создалось впечатление, что их хозяйка велела им с максимальной скоростью загромоздить посудой все свободное пространство, не слишком заботясь о правилах сервировки: один из драгоценных сосудов они умостили точнехонько между носками моих сапог. Я выразительно потоптался на месте, рыжий плюшевый медвежонок виновато пискнул и торопливо потянул посудину в самый дальний угол. Мне оставалось тихо умиляться… — Какой ужас! — Я не выдержал и расхохотался. Давно меня так не смешили! — Как все просто оказалось! Вот уж не думал, что в этом мире есть книга, в которой о них написано… Странно, почему она никогда прежде не попадалась мне на глаза? Впрочем, в последнее время у людей появилось слишком много книг, за всеми не уследишь… Радует, что мне совсем нестрашно. Даже весело. Я нетерпеливо оглядываю перрон. Ну же, разбойники, где вы? Саквояж стоит у меня между ног. — А кроме нас у этой стервы имеется еще добрая тысяча рук, так что никто не уйдет без рождественских подарков! — Зло усмехнулся я.

Прощай, Геката. И учти: если хочешь играть на моей стороне — добро пожаловать, но тебе прийдется научиться говорить с другим интонациями. Чего я терпеть не могу, так это хамства. — Ты говоришь странные вещи, не слишком похожие на правду. — Афина нашла более чем тактичный способ сказать мне: «не заливай!» Этой ночью я почти не спал: все-таки беседа с этими ребятами здорово выбила меня из колеи. Сами-то они дрыхли без задних ног, завернувшись в теплые меховые одеяла из неиссякаемых запасов нашего могущественного интенданта Джинна, утомленные собственным воскрешением из мертвых, долгим путешествием и еще более долгой беседой. К моему величайшему удовольствию, в нашей странной компании все мужчины вели себя как истинные джентльмены, так что у Доротеи не возникло никаких проблем, и мне не пришлось выпендриваться, защищая ее «девичью честь». Все было очень пристойно, никакой «дискриминации по половому признаку на работе», даже Мухаммед не подкатился к ней с предложением немедленно пополнить его гарем. Вкусы-интересы. Ну, Стас за свои особенно не держался. Готов был присмотреться к тому, что она любит, чего не любит, и потихоньку подстроиться. Без притворства, по-честному. Набокова она читает, Пруста? Без проблем. Хоть Джойса. Надо — осилим. Футбол не выносит? Хрен с ним, обойдемся без футбола. Ты почему-то весьма привязан к этому сочетанию звуков — можно подумать, ты всерьез полагаешь, что оно и есть ты сам…

Я удобно устроился на мягком ковре в нескольких шагах от костра. — Убийство Петра Аркадьевича Столыпина и смерть Юрия Владимировича Андропова. — Ухватов вздохнул. — Если б Столыпин в 1911 году не погиб, нам не пришлось бы производить капитальный ремонт государства, полную его перенастройку. Такой кровью, такими жертвами. А с Юрием Владимировичем… Эх, сколько надежд с ним было связано! Только начал он счищать с нашего днища всю налипшую грязь, гнилые водоросли — всякий корабль обрастает в долгом плавании дрянью — и на́ тебе. Год всего у штурвала простоял. А потом началось… Слабые, мягкожопые столпились на капитанском мостике, застрекотали, забазарили, переругались и вмазались-таки в рифы… Я быстро всё понял. Ушел в отставку, когда Горбач, иуда, объявил про уход из Афганистана. А между прочим, Верочка, был я уже на генеральской должности. М-да… Через пять лет в органах вообще никого из старой гвардии не осталось. Настало время лавочников в погонах… // инициализация и настройка редактора в диалоге добавления сообщения — Думаю, не сказал. Зачем ему делиться с вами вторым выкупом? Я всё знаю. И про Лаецкого, и про вашу внезапную «командировку». Какая бы доля вам ни причиталась, вы всё равно прогадали, господин Ооэ. Слово вас надул. Слова «Ивана Ивановича» меня не убеждают, я не верю старому клоуну, который зачем-то ломает передо мной комедию. Но все же излагаю свою просьбу — хмуро, несколько сумбурно, уже ни на что не надеясь.

С мальчиком из сказки о потерянном времени Долли наигралась по-всякому, прямо уже воображение буксовало. Конечно, удобно иметь дело с чудиком, который назавтра ни бельмеса не помнит, но любой, как говорит нынешняя молодежь, прикол рано или поздно приедается. Ну сколько можно придумать вариантов знакомства, кадрежа и первого перепиха? Думал: возраст определяется не годами, а внутренним ощущением — поднимаешься ты к перевалу или уже преодолел его и спускаешься в долину. Ощущение подъема держится до тех пор, пока у человека больше сил, чем требуется, чтоб просто плыть по течению жизни. Избыток внутренней силы тратишь на движение вверх. Но наступает момент, после которого жизнь берет у тебя больше энергии, чем ты можешь потратить, и тогда начинается скольжение вниз. Это, собственно, и есть старость. Как во всяком плавном спуске, тут есть своя приятность. Если я отягощу себя активным участием в делах людей и богов, я стану слишком настоящим, и никогда не обрету свободу, сладкая тень которой уже давно дразнит меня своими неописуемыми очертаниями! Неподъемный двухтомник я положил в сумку, притороченную к седлу Синдбада, потом сам взгромоздился на его многострадальную спину. Мой героический верблюд мужественно стерпел это надругательство над основными принципами гуманизма. Тут-то она ему и выдала по первое число, за всё сразу: и за водяной матрас, и за пашот с кокоттом. Даже не стала заезжать домой, чтобы поменять байковую рубашку на свитер, как собиралась. Из принципа.

Насколько я помню, сам Зевс не слишком любил ей перечить в те времена, когда она навещала нас на Олимпе… — От меня не укрылось что Зевс недовольно насупил брови, но возражать Артемиде не стал. Тут, к моему великому изумлению, расхохотался Петр — до сих пор его лицо сохраняло мрачное и упрямое выражение. — Мне здесь не очень нравится. — Пренебрежительно сказал Один. — Слишком все сладко! Словно мы попали в послеполуденный сон ополоумевшей бабы… Мангуст, моя прислуга за всё, ставит передо мной чашку. Я рассеянно благодарю. Я несколько раз видел Афину — наша старая дружба все еще дорога нам обоим, но судьба упорно разводит нас в разные стороны, и это, наверное, правильно: прошлое должно оставаться прошлым, особенно наше прошлое, которое лучше не будить — по крайней мере, до поры, до времени! Иногда по ночам меня будит ее совиный крик: эта сероглазая все не может решить, кем ей следует оставаться — женщиной, или птицей, поэтому то и дело меняет свои обличья, совсем как в те дни, когда ей нравилось казаться загорелым двойником Марлона Брандо. (Из любопытства я пересмотрел все фильмы с участием этого актера, но так и не понял, почему Паллада так дорожила возможностью быть его точной копией…) Когда я хожу по улицам, я внимательно вглядываюсь в лица прохожих. Где-то под этим небом бродит мой бывший враг, мой верный друг и спаситель — тот, кого Вельва называла Суртом, кто должен был погасить солнце и положить конец моим (и не только моим) дням на этой прекрасной земле… Я совершенно точно знаю, что однажды он вынырнет мне навстречу из вагона подземки, или усядется рядом со мной в пивном баре, положит руку мне на плечо, снисходительно одарит меня легкомысленной улыбкой — вроде тех, что порой чертовски действовали мне на нервы — и как ни в чем не бывало спросит: «ну и куда ты тогда подевался, Один? У меня были такие хорошие планы! Ну да ничего, еще не поздно — вот послушай…»

— Сделаем. — Улыбнулся Улисс. — Если у него есть хоть какое-то имя, ты скоро его узнаешь, Паллада! И стала Долорес Ивановна рассказывать про свою неспетую песню, неосуществленную бизнес-мечту. — Если хочешь, мы можем сделать так, что мои слова будут звучать правдиво. — Кокетливо предложила она. — Какой ужас! — Ехидно сказал Анатоль. — Ребята, вам никто не говорил, что курить ужасно вредно? — Какая разница: видеть ее, или не видеть? — Рассудительно возразил Одиссей. — Все равно она есть, и от этого никуда не денешься… Конечно, можно идти по краю пропасти с закрытыми глазами, чтобы не смотреть вниз, но по мне лучше распахнуть их пошире и внимательно глядеть себе под ноги…

Кроме плюшевых зверушек в коридоре были еще какие-то существа — темные тени, причудливые очертания которых то и дело мелькали на фоне освещенных факелами каменных стен. Эти тени показались мне угрожающими и неприятными, я понял, что инстинктивно боюсь их — наверное, по той же причине, по которой многие люди брезгливо боятся насекомых: мы слишком разные, и нам никогда не удастся прийти к взаимопониманию. — А с чего ты так завелся? — Удивленно спросил Анатоль. — По-моему, это скорее забавно… Он перевернул разомлевшую красавицу, одной рукой накрыл обнажившуюся грудь, другой обнял за плечо, потянулся поцеловать… — Тебе виднее, Владыка. — Флегматично заметил он. — Но по моим наблюдениям, если человек долго не принимается за свое дело, дело само принимается за него. — Забавный вопрос, Владыка! — Снисходительно улыбнулся он. — Тебе достаточно просто этого захотеть… Впрочем, я могу помочь тебе вознестись в небо над их головами…

— Ничего с ней не приключилось. Не в компьютере дело… Знаешь, в Windows — по крайней мере, в версии 3.11, которую мне поставили, есть такая карточная игра: И всё же звучало это не нагло. Люк вроде как пародировал пошлое приставание, разыгрывал записного ходока, то есть давал возможность всё обратить в словесную игру. Так Вера и сделала. Зачем обижать человека, с которым целый год жить и работать? Да, Шлиман был врагом нешуточным. Но прежде, чем я получила слово, пришлось выслушать выступление Лаецкого, председателя Фашистского движения и, как поговаривали, главу «Союза мушкетеров». Эту полувоенизированную организацию официально запретили после того, как она участвовала в боях против Красной Армии, но преследовать «мушкетеров» не преследовали, арестовывать не арестовывали, поэтому особенной конспирацией они себя не утруждали. — Вот! Именно это я и собираюсь сделать! — Весело согласился я. — И не потому, что я — такой уж великий злодей, скорее наоборот. Чтобы получить шанс на бессмертие, надо отказаться от надежды на него… вообще отказаться от надежды. Отчаяние — удивительный ключ к могуществу, даже не ключ, а отмычка, способная открыть почти любой замок… и обычно это — единственный ключ, доступный человеку! — Я не безумец. — Холодно сказал я. — Это ты не видишь дальше собственного носа, Паллада. Знала бы ты, сколь причудливые вещи случаются во Вселенной, когда хороший скальд переплетает слова, обратив лицо к небу!

— Не забудьте взять с собой деньги для Харона. — Сочувственно сказал Арес. — Этот скупец скорее позволит вам себя убить, чем сдвинет с места свою лодчонку, пока не получит, что ему причитается. А пересекать Стикс вплавь… Думаю, это даже вам с Одином не под силу! — У нас полтора часа, чтоб тебя приодеть, — с ходу заявил он, как обычно, не здороваясь. — Лицо Фонда, а выглядишь чучелом. Блин, на какой помойке ты эту рубаху нашла? — она чуть ли не каждую фразу начинает с этих слов. Милая девочка, но совершенно сумасшедшая! Мы садимся в шлюпку. Она белая, Давид тоже во всем белом. А я оделась в черное — это траур по моей жизни. Наверное, со стороны кажется, что Давид в лодке один и разговаривает сам с собой. — УВИДЕТЬ, как горит Рим может только тот, кто горит вместе с Римом, а не тот, кто взирает на это с холма. Есть же разница!

— Вон в том доме, — показал он. — Это он тебя ногтями? Представляю, что за когти у пролетария. Еще столбняк будет. Или бешенство. Надо тебя йодом намазать. И у меня всё юшка из носу течет… Папочка вообразит, что мы с тобой подрались. Я с отцом живу. Санитарка совершила серьезный проступок, совершенно достаточный для того, чтобы расторгнуть с ней временный контракт. Поскольку мадемуазель Валда претендовала на место массажистки, ей для пробы доверили сделать антипролежневый массаж лежачей пациентке из КАНТУ. Неумеха повредила тонкую старческую кожу, так что пришлось срочно приглашать врача из клиники. — «Может быть даже хуже» — как это верно замечено! — Саркастически хмыкнул я. Неблагодарный быстро теряет удачу, знаешь ли… Ты помог нам, мы помогли тебе. Я взбегаю на второй этаж очень быстро, чтобы портье, как и в тот раз, не успел его предупредить. Давиду велено дожидаться в машине, спорить он не посмел.

— Почему ты затеял этот разговор? — Ее голос звучал печально и смущенно. Жить самостоятельно она получила возможность недавно. Как и с вождением машины, ощущение было еще свежее, праздничное. — Спасибо, князь. — Вежливо сказал я. И строго добавил: — У него, часом, не было при себе такого оружия? — Я показал Аресу маленькое веретено, темное от крови Диониса. — Потому что было бы глупо продолжать считать тебя настоящим врагом. — Один пожал плечами — как мне показалось, довольно снисходительно. — Я больше не думаю, что ты — Сурт из Муспелльсхайма, и я совершенно уверен, что ты — не Локи: его бы я узнал в любом обличьи… Безумная ведьма Вельва ни единым словом не упомянула тебя в своем пророчестве, и это дарит мне великую надежду! Ты не умеешь ненавидеть и быть неистовым… думаю, ты и сражаться-то толком не умеешь!

— Да, ты прав, Владыка. — Задумчиво согласился Джинн. — Только будь осторожен, если снова захочешь увидеть их во сне. Предположим, ты прав, и они пока понятия не имеют, кто ты такой. Но они ведь могут и догадаться. Если б мой муж задержался в Дранси хоть на два дня, я бы его отыскала. Или вытащила бы, перевернув небо и землю, либо, что вероятнее, присоединилась бы к нему. Не думаю только, что это его бы спасло. Известно, что из семидесяти пяти тысяч депортированных евреев живыми во Францию вернулись два с половиной процента. — Как это — «опускается»? — Изумленно спросил я. Задрал голову вверх, и подавился собственным вопросом: небо действительно приближалось к земле, оно уже было не правдоподобно, чудовищно близко. Я растерянно подумал, что еще немного — и можно будет дотянуться рукой до сияющих созвездий, которые по-прежнему толпились на его темной поверхности. — Этот парень, наш враг… Судя по всему, он все еще дорожит нашими жизнями. Мне показалось, что он внимательно следил за тем, чтобы никто не причинил нам вреда… — Не «вспомнил», а «вспомнила»! — Кокетливо поправила меня белокурая красотка. — Проявляй хоть какое-то уважение к моему новому облику, Один!

Второй, еще более обширной категорией потенциальных клиентов (не менее ста тысяч человек) Берзин считал одиноких стариков, владельцев собственных квартир. Сейчас вокруг таких роятся всякие проходимцы, обещая пожизненное содержание и уход в обмен на завещание жилплощади. Полным-полно злоупотреблений, даже преступлений. А надо, чтобы пенсионер в обмен на квартиру получал гарантированный люксовый уход. Так сказать, резкое повышение социального статуса и уровня жизни. Средняя московская квартира тянет на триста тысяч баксов. На такие деньги человека можно содержать в хороших, абсолютно европейских условиях десять, а то и пятнадцать лет. У нас старики, которые нуждаются в уходе, столько не живут. — Так вы не в коме? Если «нет», быстро моргните два раза. После долгих лет изысканий и экспериментов берусь утверждать, что наш мозг как физиологический орган проходит те же стадии изнашивания, что и все остальные узлы тела. Самые быстроизнашиваемые участки — места всевозможных соединений. Только в случае мозга это не суставы или сухожилия, а нервные синапсы, соединения между отделами мозга. Разум начинает угасать, когда эти «провода» перестают нормально функционировать. Но этот процесс можно остановить или существенно замедлить, если стимулировать кровоснабжение и нейромедиацию комбинированным воздействием физических и химических факторов. В этом, собственно, вся суть методики. Остальное — технические подробности. В разговоре с Берзиным она моментально впадала в брюзгливый, раздраженный тон. Если не ощетиниваться иголками, по-ежиному, не держать оборону, капиталистический хищник слопает и не поперхнется. Так Вера сама себе объясняла свою реакцию на работодателя. — Вот они и договариваются. — Усмехнулся Анатоль. — Насколько я знаю, еще никто не согласился. Оно и понятно: какой дурак захочет отдавать свою тень неизвестно кому?!

Была очередная годовщина, 5 января 1995 года. В течение полувека в этот день я исполняла нечто вроде ритуала поминовения. Рассматривала старые фотографии, вспоминала прошлое — настолько, насколько позволяет убогая логическая память, то есть очень бледно и неполно. У меня была давняя привычка: когда задумаюсь о чем-то, выводить на бумаги какие-нибудь буквы, цифры или геометрические узоры. В тот раз я всё писала на листке: 0501 0501 0501 0501. Эта мелочь, случайность стала причиной моей гибели. — Я не про то. Сегодня 22 июня. Годовщина. Я-то плохо помню, маленький совсем был. Только, как мать плакала, отец ее утешал, ну и я, сопливый, заодно разревелся. А вы, Клим Аркадьевич, постарше моего. Наверное, запомнили. Вы какого года? — Отвернись пожалуйста. — Попросил я, и сам едва услышал свой голос. — Мне пора просыпаться, а пока ты смотришь на меня, это очень трудно сделать. — Везет ему! — С искренней завистью вздохнула Доротея. — Ладно, как скажешь. — Задумчиво согласился он. — Я должен был догадаться, что такому как ты не понравятся чужие советы… Что ж, по крайней мере, я попытался!

На жабу она была ни чуточки не похожа. Ухоженная стройная дама, с балетной посадкой головы, в идеально белых волосах старинный гребень с камеей. Лет семидесяти семи. Муж на три или четыре года старше. На столе перед ними лежала переплетенная подшивка какого-то дореволюционного иллюстрированного журнала. В окне качнулась занавеска. Слышу слабый вскрик — мамин голос. Проклятый Берзин снова был прав. Умом Вера это понимала. Конечно, телепередача, в которой можно на всю страну говорить о проблеме стариков, это здорово. Поможет и фонду, и домветам, и будущим планам. Но превратиться в телеведущую? — Потому что у тебя нет никакой судьбы. В каком-то смысле ты сам и есть судьба — для тех, кто встречает тебя на своем пути. — Неопределенно объяснил Джинн. — Потому что я нервничаю. — Честно признался я. — Я ужасно боюсь, что ты пошлешь меня подальше, прямо сейчас — и все!

александр строев жена игры скуби ду бродилки бесплатно counter strike condition игры в бильярд онлайн бесплатно игры с собаками онлайн